Галопом по Европе

..
В валлонском фольклоре много общего с фольклором Фландрии. Как и во Фландрии, здесь в декабре выбирают «бобового короля». Вы видели картину фламандца Иорданса? За столом в кругу семьи сидит счастливец, которому достался боб, запеченный в пирог.
С короной, с бородой из пакли, бобовый король и теперь принимает шуточные поздравления, верховодит весельем.
...Наш автобус катится по волнистой равнине. Радио зовет приезжих в намюрское казино, открытое и зимой, попытать счастья за рулеткой. Мелькают за деревьями серые и красные крыши хуторов. Верно, когда великаны сдвигали тут постройки в города, эти дома проскользнули между их пальцами, застряли в ложбинах, у опушек редких рощиц.
На остановке в маленьком городке меня озадачило объявление у входа в церковь. Слова были в общем французские, но как будто оборванные на согласных звуках. Таков диалект валлонцев. Они говорят по-северному твердо, не грассируют, звонко чокают.
Церковь приглашает прихожан на ночные рождественские службы. Других, светских, надписей на валлонском языке я не видел. Нынче, кажется, одни вездеСущие кюре поддерживают полузабытую письменность.
А было время, когда валлонский диалект считался полне литературным. Перед войной умер последний крупный здешний поэт — «валлонский Мистраль» Анри Симон. По звучности и образной силе стиха он не уступает Мистралю — певцу Прованса. Симон много грустил о прошлом; даже стихотворение, воспевающее родную природу, кстати сказать одно из лучших, называется «Смерть дерева».
Валлонский театр существует и сейчас, но пьесы идут на французском языке.
...Радио в автобусе передает сводку погоды. Туманам и холодам конца не предвидится. Поле, взбирающееся на пологий холм, белело от инея. Инеем покрылись бензостанция, руины замка, карусели, брусья, шведские стенки детской площадки для игр и гимнастики.
Крупные поселения стали встречаться реже. Сдается, большой город-Бельгия здесь не так плотен. Саженые лесочки становятся все гуще, поля — все шире.
На дорогах Бельгии валлонской со мной были стихи поэта Мориса Карэма.
Карэму шестьдесят пять лет. При нем писали символами Фрейда, лепетали псевдоребячьим языком дадаистов. Десятки модных течений прошумели и исчезли, а он словно и не заметил их.

«Бал мертвой крысы», — взывает афиша на витрине пустого ресторана.
Оранжереи с морозным узором на стеклах, водолечебницы, садки для макрели и для ценимых гастрономами лягушек — все в зимней спячке, все в ожидании лета...
Вскоре я простился с морем. Автобус повернул в глубь страны, на юг, к Валлонии,
В Валлонии
Фландрия позади. Все вывески, все надписи заговорили по-французски. Одна вывеска рассмешила весь наш автобус истинно галльским каламбуром:
«ЗДЕСЬ ИСПРАВЛЯЮТ ДУРНЫЕ ГОЛОВЫ».
Речь идет, к сожалению, только о головках кукол, каламбур украшает мастерскую, где чинят игрушки.
Дома фермеров здесь поменьше, чем во Фландрии, И не так охорашиваются, не так усердно соревнуются в аккуратности и чистоте. Реже попадаются подстриженные кустики и ровные квадраты газонов. Здесь охотнее засадят весь участок фруктовыми деревьями. Селения беднее, чем на илистых польдерах. В жилище пахнет не воском для натирки полов, а чаще всего «джосом» — простым блюдом из рубленой капусты с салом.
Автобус обгоняет повозки. Гулко трамбуют мостовую здоровенные брабантские битюги. Фермеры везут на продажу сельдерей, спаржу, свежий салат, маленькие темно-зеленые кочешки брюссельской капусты, без которой редко обходится бельгийский обед.
Клубы пара вырываются из ноздрей лошади, Ни дать ни взять конь Баяр из валлонских легенд.
Мне довелось увидеть Баяра в Намюре. С высокого берега Мааса, на котором высится старинная кладка цитадели, взгляд едва различал в тумане реку и гора с острокрышими домами на другой стороне. И вдруг я увидел Баяра. Кажется, будто он только что оттолкнулся от обрыва и взлетел над рекой. Лишь потом я разглядел опору, вбитую в дно Мааса.
Металлический Баяр — работа современного скульптора — явно противоречит учебнику анатомии лошади но это, пожалуй, не беда. Ведь Баяр — конь-сказка. На спине его четверо ребятишек — дети графа Брабантского. Как говорит легенда, Баяр спас их, вынес из осажденного города на другой берег реки.
В некоторых местах Южной Бельгии показывают след Баяра — какую-нибудь ложбину необычного вида. Говорят, он еще ходит по земле и есть будто город, где он по ночам скачет по улицам при свете луны.
Кто же он такой, этот бессмертный конь? Верно, тотем, божество забытого историей племени, кочевавшего когда-то с табунами лошадей по Европе.

Его карти спорны, критики находили в них и грубый биологический натурализм, и много других «измов». Как и родина, Пермеке был открыт всем ветрам. Одни его полотна вызывают протест, другие поражают достоверностью и простотой.
Пермеке не терпел сентиментальности, нарочитой красивости, пестроты. Он лаконично и без всяких прикрас изображал простой пейзаж, обыкновенного фермера, рыбака, рабочего. Часто художник впадал в крайность: как бы в пылу полемики он огрублял и даже уродовал свои живые модели. И тогда вместо человека на холсте появлялась топорная, примитивная кукла.
Но пока художник не теряет связи с родной почвой, у него не могут быть одни неудачи. А Пермеке всегда был преданным сыном бельгийского приморья. Свои сюжеты он искал среди дюн, на промысловом судне, у небогатого очага.
Глядя на взморье, я будто вижу пейзаж Пермеке — две-три краски, положенные резкими, широкими мазками. Вода, берег, небо, одна-две скупые детали. И все-таки в пейзаже чувствуется динамика — ветер, готовый брызнуть дождь. Вот он, суровый край тяжелого труда, родина выносливых и отважных! Иногда художник сгущает краски? Но это от любви к родному краю, от уважения к нему.
Удач у Пермеке немало. И всем лучшим, что он написал, он обязан отчему дому возле дюн, суровому морю, друзьям-рыбакам и еще, разумеется, реалистическим традициям великих фламандцев.
Сейчас в доме Пермеке, возле Остенде, открыт музей. В окна бьет ветер, кидает песок. Посетителей мало: теперь не сезон... Но сам Пермеке, наверно, любил эту студеную пору, когда можно один на один беседовать с морем, с ветром.
Снежный вихрь несется по широким прямым улицам Остенде. Город ютится на мысу, полукруг его набережной лишен заслона из деревьев, все окна высоких, узких домов с вывесками отелей как будто с надеждой всматриваются в безбрежную даль. Впрочем, говорят, иногда вдали проступают белые скалы Англии.
Летом к пристани по мелководью осторожно подходит паром с лондонским поездом, который выплескивает толпы курортников.
Остенде — столица курортов, полосой рассыпанных по всему побережью Бельгии. В Остенде самые дорогие отели, рулетка. Сюда приезжает отдыхать аристократия.
Автобус быстро катит по тихому, словно заброшенному городу.

Но тем не менее это зрелище оставило в душе осадок грусти. Почему? Я подумал, что эти люди должны чувствовать себя страшно одинокими, потерянными в гигантском кипучем порту. Человек тут должен рассчитывать только на свои силы, никому до него нет дела...
А грузовики все неслись и неслись, мелькали названия фирм, фамилии владельцев, а мне становилось все больше не по себе.
Это ощущение не сгладилось, не забылось. Оно оживает всякий раз, когда я вспоминаю минуты, проведенные у подъемного моста в студеный ветреный день.

Бельгийское приморье

Из Антверпена я проехал, огибая границу Голландии, к Северному морю.
Вокруг широко раскинулась низменность, земля, отвоеванная у моря. И каналы, каналы... Так же как в Голландии, эти равнины называются польдерами. Высота их не больше трех-четырех метров над уровнем моря. Ветер и песок воздвигли на берегу цепь дюн.
Здешние бельгийцы — это племя укротителей моря. Море смоет твой дом, если ты вовремя не расчистишь канал. Далекие, очень далекие предки жителей побережья еще в VII веке начали воздвигать земляные валы и отводить приливные волны в каналы.
Песок и ветер мстят человеку за своевольство. Песчаные бури совершают набеги на поля, гнут и ломают Защитные стены тополей.
Но люди густо заселили этот край: илистые почвы плодородны, дождей достаточно.
Летом равнина покрывается золотом пшеницы, зеленью сахарной свеклы. У самого моря красок меньше. Желтый пляж и серое море... Лишь кустарник на дюнах (прибежище зайцев) ненадолго покрывается желтыми и лиловыми цветочками.
Кое-где на бугристой цепи дюн попадаются остатки блиндажей, под бровью зарослей зияют отверстия-входы. Тут можно наткнуться на помятую каску, на коробку от противогаза, а то и на мину, сохранившую свой смертоносный заряд с последней, а то еще и с первой мировой войны.
Здесь гитлеровцы надеялись оградить свои завоевания укреплениями и батареями «Атлантического вала».
«Сюда, студенты!» — чернеет на стенке дота, должно быть укрывавшего летом компанию молодежи...
Если по берегу Шельды нас вел поэт, то здесь нам мог бы сопутствовать художник, художник очень своеобразный, уроженец здешних мест, влюбленный в родное побережье.
Я говорю о Константине Пермеке.

Машины ворчали, злились на задержку, а наперерез им по воде хлынули самоходные баржи.
Они пришли сюда по каналу Альберта со стороны Льежа, и спешили войти в Шельду, чтобы отдать причалам груз или проплыть дальше, в Голландию. Похоже, они долго стояли и истомились ожиданием. Проход у моста суживается, баржи торопят друг друга. Шкиперам помогают жены, сыновья, дочери. Они стоят на палубах и жестами показывают, когда надо ускользнуть от чужого борта, смягчить удар, ускорить или замедлить ход. Я вижу, как баржи с необыкновенной ловкостью проскальзывают в узкое горлышко, не теряя ни секунды. Ни крика, ни возгласа, ни единого слова, только хриплое дыхание дизелей и шлепки мелкой волны по бетонной стенке.
Молчат и водители грузовиков. Теперь мне видны их руки, лежащие на баранках, их напряженные в ожидании лица.
Но вот кто-то невидимый опускает мост, и лавина грузовиков тотчас же трогается с места.
Рядом со мной постукивает каблучками молодая женщина в легкой синевато-стальной нейлоновой курточке. Она поглядывает на часы. Ей надо перейти улицу, но поток машин бесконечен. От них рябит в глазах. Кажется, по какому-то кругу бесцельно носятся все одни и те же машины...
Ветер насквозь продувает легкую курточку моей соседки, и мне жаль ее.
— Разве нельзя остановить их, мадам? — спрашиваю я.
Женщина обернулась.
— Наверно, мсье, если очень нужно, — произнесла она, глядя на меня с удивлением.
Сумка с покупками оттянула ей плечо, она опустила ношу, расправила пальцы и подышала на них.
— Парни рады, что есть работа, — сказала она, помолчав.— Гонят что есть мочи.
По ее тону я почувствовал: она закоченеет тут, но не решится поднять руку, не осмелится задержать этих парней, среди которых, быть может, ее муж или брат...
А грузовики все мчались и мчались. И водителям даже некогда было кинуть взгляд на хрупкую женщину в курточке, дрожащую от холода.
Еще минут десять топтались мы у подъемного моста. На память приходило все, что я слышал о житье-бытье здешних портовиков. Да, работа есть, но хозяева не простят и ничтожного опоздания. Скорее, скорее! Из-за спешки здесь часто бывают несчастные случаи.
Я наблюдал за работой образцового порта — слаженной, быстрой. Меня приводил в восхищение подлинно виртуозный труд многих людей.

Все силы старого мира ополчились против Идеи: в нее стреляют, ее пытаются сжечь пламенем аутодафе. Напрасно! Чистая, белая фигура Идеи неистребима, она взлетает над костром черных, обуглившихся книг. Черное и белое — никакого компромисса между этими двумя красками...
В них «вся яркость света и вся густота тени» — так говорил о гравюрах Мазерееля Ромен Роллан. Он увидел в них родство с произведениями свободолюбца Шарля Де Костера.
Если Менье опасался сделать своих героев грубее, чем они есть, и даже порой смягчал их облик, побуждаемый вкусами времени и, может быть, своим галльским лиризмом, то Мазереель, напротив, все заостряет. Техника гравюры на дереве, эта старинная, простая техника, не ведающая нюансов, оказалась для него как нельзя более подходящей. Графика Мазерееля напоминает народный лубок. Она угловата, в ней есть тяжеловатая фламандская шутка.

У подъемного моста

Я решил посвятить несколько часов прогулке по Антверпенскому порту. Возможно, на эту мысль меня натолкнул грузчик Менье.
Погода была не очень подходящая для прогулки. Ветер молотил по крышам пакгаузов, рвал флаги с мачт. Он дул прямо в лицо- По мостовой, покрытой укатанным снегом, трудно было идти.
Пешеходов почти не было. Ветер как будто сдул все живое. По улице между двумя рядами пакгаузов двигались только машины. Вернее сказать, мчались. Они неслись на самой полной скорости, спеша доставить куда-то груз, извлеченный из пароходных трюмов: тюки, мешки, бочки, закутанные в брезент станки. Ветер беспощадно выстуживал ящики с африканскими бананами, палестинскими апельсинами.
Водители не замечали того, что вытворял ветер. Им не было дела и до прохожего, скользящего на мостовой. Впрочем, сидит ли там, за стеклом кабины, за баранкой, человек? Было что-то неживое в этом бешеном равномерном движении.
Здесь не было светофоров, которые следят за вами в городе: вежливо просят остановиться, вежливо разрешают перейти улицу. Не проложен даже тротуар для пешеходов. Улица была полностью во власти машин.
Я давно миновал док Бонапарта — старейший искусственный бассейн, открытую бетонную коробку, густо заставленную судами. Где-то слева, за складами, текла Шельда, впереди виднелся мост. И вдруг вереница грузовиков и автоцистерн остановилась: мост встал на дыбы.

Страна Рубенса с давних пор провозгласила величие человека. Традиции гуманизма, традиции простой жизненной правды, не погибли в искусстве Бельгии. Константин Менье — человек, который воплотил их по-новому, в новом веке. Он родился в 1831 году, то есть через год после рождения бельгийского государства.
В 1885 году Менье и его друг Камилл Лемонье совершают поездку по «черной Бельгии»: по шахтам, городам и поселкам угольного бассейна.
«Я был поражен этой трагической красотой» — так выразил Менье свои впечатления. После этой поездки Менье решает, какому делу посвятит он свою жизнь. Скульптор увидел пролетария, начавшего сознавать свою силу. И высек его черты.
Вот оно перед нами, дело его жизни!
Вот молотобоец, размахнувшийся тяжелой кувалдой. Он отвел ее назад, чтобы сильнее ударить, и все его тело, каждый мускул в напряжении.
Молчаливый, понурый рыбак верхом на лошади. Он словно окаменел в седле под непрерывным ветром. Лошадь тянет на берег невод с рыбешкой и морскими ракушками — «мулями». Нерадостный труд, небогатый улов...
Старые фламандские мастера лишь мечтали о величии человека. А Менье сам наблюдает его расцвет. Человек велик в труде! Ему очень тяжело, его гнетет бедность, но он преодолевает все. Сил у него хватит...
Менье умер в 1905 году. Есть ли у него ученики?
Картина современного искусства Бельгии пестра и противоречива. Есть художники, отказавшиеся от всякого родства. Родина с ее традициями для них пуст звук. Они ни к чему и ни к кому не привязаны, ниКо011 не служат. У
А на поверку служат! Пустышками своими, кляксами все-таки служат, идут против человека...
Впрочем, я делаю не обзор искусства, а пишу всего навсего путевые заметки. Пока что мы в Антверпене" Мне не хочется покидать этот город, не вспомнив славного антверпенца художника-графика Франса Мазерееля. Мазереель — наш современник., Он откликается на все события жизни. На его картинах зарево печей Освенцима и вспышка атомного взрыва, огни рекламы на главной улице и мерцание красного фонаря в припортовом переулке.
Большинство его рисунков зовет к борьбе. Их легко представить на плакатах, над колонной демонстрантов. Он мастер резких обобщений, часто символических. Вспомните его серию картин «Идея».

У него хватает и красок, и широты зрения чтобы создать картину «Головы негров», удивительно современную, даже пророческую, говорящую о нарастающей силе Африканского континента. Его аллегория «Ужасы войны» — многоликая, полная беспощадного грозного движения, — дышит гневом.
Упорный труженик жил в этом доме. Рядом с кухней комната, где печатались гравюры. Рукоятка пресса до блеска отполирована руками Рубенса и его помощников. Рабочий день Рубенса начинался рано: художник вставал в пять часов утра, чтобы скорее взяться за кисть. Он часто звал позировать Елену. Мы узнаем ее на многих полотнах мастера. Он, не таясь, всему миру, всем векам рассказал о своей любви.
Я думаю о предках Рубенса — зачинателях фламандской живописи, наследие которых он принял и умножил. И о потомках Рубенса... Какое исполинское, разветвленное, многовековое дерево искусства выросло во Фландрии, туманной Фландрии, не избалованной солнцем, но жаркой от человеческих страстей.

Предки и потомки

Скульптор Константин Менье родился в Валлонии. И все-таки я вспоминаю о нем в Антверпене. На это есть причины, и первая из них та, что в Антверпене находится одна из самых блестящих, на мой взгляд, работ Менье — «Грузчик».
Редко встретишь скульптуру с таким выразительным лицом. И вот что еще интересно: хотя на постаменте только одна фигура, создается впечатление, что грузчик не один, что он стоит во главе целой артели. Стоит, уперев руку в бок и выставив вперед ногу, с выражением вызова на мужественном открытом лице. Похоже, грузчик разговаривает с хозяином или с его приказчиком, что-то требует от них. На лице его нет и тени сомнения или страха. Нет, грузчик уверен в своей правоте и силе. Его противники возражают, но это жалкий лепет. Грузчик слушает их со снисходительной усмешкой.
Кажется, я где-то видел такого грузчика. Вспомнил: Антверпенском порту. Там и теперь немало таких крепких, храбрых парней. И кого-то он еще напоминает... Да ведь он из семьи, нам хорошо знакомой, — из семьи Уленшпигелей! Те же озорные глаза, так и кажется, что сейчас он бросит хлесткую шутку.
Всю свою жизнь, а она была «ясной, словно солнечный пейзаж», как сказал писатель Камилл Лемонье, Менье стремился передать красоту простых людей, красоту человека в труде.

Орнамент фасада изящен не назойлив. Справа и слева от входа, в небольших нишах, стоят бюсты великих людей античного мира, которыми Рубенс так восторгался.
Внешне здание напоминает дворец вельможи, хотя и скромный по размерам. Внутри же это уютное, без пышности жилище обычного горожанина. Гость почти сразу попадает в истинно фламандскую кухню-столовую. Здесь очаг-исполин, вертел, поставцы, набитые посудой...
Служба надолго отрывала Рубенса от дома, от любимого занятия — живописи. По поручению мадридского двора он вел переговоры с Англией, Францией, с королевствами Севера, не раз улаживал споры, отдалял войны. Дипломатические послания, составленные Рубенсом, читаешь с наслаждением. Любое из них — шедевр ума и стиля. С одинаковой свободой он владел испанским, французским, итальянским и латинскими языками.
В гостиной хранится золотая цепь с медальоном — подарок короля Дании. Это одна из многих наград, которые заслужил Рубенс-дипломат. Однако царедворцем, любителем чинов он все же не стал.
В одном из писем к другу он признается, что «возненавидел дворы». А в другом его письме читаем: «Для себя я хотел бы, чтобы весь мир был в мире и мы могли бы жить в веке золотом, а не железном».
Я стою у очага возле круглого стола, за которым когда-то собирались друзья Рубенса: среди них ближайший его поверенный археолог Пейреск, бургомистр Рококе, многие из сотен художников Антверпена — тогда подлинной столицы искусств. Угощала гостей молодая жена Рубенса — белокурая, пышная фламандка Елена Фоурмен.
Рубенс никогда не заискивал перед владыками, даже самыми могущественными. Без всякого снисхождения передал он черты властности и жадности на портрете Марии Медичи. Зато каким сочувствием согрета его «Камеристка»! Простая девушка, попавшая во дворец, милая умница, чуточку насмешливая... Ее давит кружевной воротник, ей душно среди спесивцев и лицемеров. И вы ловите себя на странном чувстве. Кажется, вы тоже вот-вот увидите то, что заметили сейчас ее внимательные глаза. Губы пытаются улыбнуться, а глаза
невеселые. И вам тревожно за нее...
Впрочем, портретная живопись не главное для Рубенса, хотя он умел читать самое сокровенное в чело веке. С еще большей страстью он пишет крупные полотна, стремясь отразить на них красоту и разнообразие жизни.

Клиент может сам выбрать себе приглянувшуюся часть.
Среди прохожих я невольно искал фламандский тип, вспоминая могучие тела на классических полотнах. И нашел... Формы Рубенса двигались прямо мне навстречу, по-солдатски отбивая шаг. То были три толстые, красные от холода монахини в черных одеждах и в сапогах гармошкой. Они помахивали объемистыми портфелями и говорили о чем-то громко и весело, перебивая друг друга. Что там, в портфелях? Может быть, протоколы духовного синклита, запретившего Тиля Уленшпигеля?
Зато «секси», как видно, процветает. Нет, Антверпен ни в чем не хочет отставать от столицы. Главная улица демонстрирует сокровища ювелиров. Вот они, знаменитые граненые бриллианты, шедевры здешних гранильщиков.
А там, в просторном и высоком зале «брассери», на столиках, среди разбросанных газет, блещут грани сотен, а может, и тысяч огромных пивных кружек.
«Столица Фландрии» — так назовет вам свой город антверпенец. Он с гордостью покажет вам грузное, напоминающее сундук здание, известное как дворец наместника. Есть неписаная традиция, обязывающая короля Бельгии переночевать здесь хоть один раз в году.
Антверпен гордится тем, что еще в двадцатых годах построил первый в Европе небоскреб, в котором разместились частные конторы и фермерская кооперация; гордится двумя туннелями под Шельдой — для автомобилей и для пешеходов; гордится новым универмагом
«Супермаркет» (сверхрынок), куда покупатель может въехать на машине. Прямо в машине он может подняться на пятый этаж, где расположен гараж.

А вот еще одна гордость Антверпена. В музее хранится алмазная песчинка, едва видная на ладони. Гранильщики сумели нанести на песчинку пятьдесят семь граней.
В гостях у Рубенса
На главной улице, в сквере, возле «Супермаркета», стоит памятник Рубенсу. Памятник неудачный. Рубенс, в парадном камзоле и мантии, стоит в позе придворного, собравшегося отвесить поклон. Задерживаться тут незачем: ведь в Антверпене можно пойти в гости к Рубенсу, в его дом.
Спасибо антверпенцам, они отлично сберегли это творение великого мастера! Да, тут Рубенс проявил себя как зодчий. Дом, купленный им в 1611 году, был полностью перестроен по его чертежам. Как видно, вычурности барокко не устраивали Рубенса.