Галопом по Европе

Два народа, два
языка — один романской, другой германской ветви — составляют Бельгию. Явление редкое, не раз ставившее в тупик историков и лингвистов.
Языковая граница делит страну на две равные части: в северной живут фламандцы, в южной — валлонцы.
Фландрия лишь диалектом отличается от соседней Голландии, литературный же язык у них один. А история давно разделила эти страны. Католическая Фландрия избавилась от владычества Испании гораздо позднее протестантов голландцев. В 1930 году рубеж еще больше углубили снаряды, рвавшиеся в Бельгии по приказу из Амстердама.
И все же история не могла бы «замесить» нацию без той крепкой закваски, какая образовалась в городах. Ведь ворота городов принимали всех желавших воли — и фламандцев, и валлонцев. В городах, в ремесленных гильдиях они братались, давали боевую клятву...
Трамвайная линия вильнула в сторону и пропала. Ее отодвинул большой, дымящий завод. А дальше, будто

тязаясь с трубами, вырастают звонницы. Уже час, как С°С выехали из Брюсселя. За это время мы миновали ^о-то около десятка городов.
4 В памяти они сливаются. Да, Бельгия и в самом деле один большой город, по крайней мере здесь, во Фландрии.
Нам предстоит совершить несколько поездок из столицы во все концы Бельгии. Сегодня мы увидим город, который запомнится надолго. Город, в котором создалась бельгийская нация, город, некогда второй по величине в Европе после Флоренции и величайший когда-то на севере порт. Город, которому на роду было написано стать столицей и который, верно, стал бы ею, если бы не коварство моря.

Колокола Брюгге
На центральной площади Брюгге, в квадрате узких старинных фасадов, высится колокольня. Ей пятьсот лет. Это необычная, светская, колокольня. Она венчает не собор, а рыночный квартал с его торговыми рядами и складами. Сколько дней в году, столько и ступеней до ее верха, где висят сорок семь колоколов.
Однажды туда поднялся молодой американец Лонгфелло. Потом, вспоминая час, проведенный над острыми крышами, над каналами, на солоноватом ветру, он написал одно из лучших своих стихотворений.
Через дамбы и лагуны звон набата звал народ.
«Я — Роланд! Вперед, фламандцы! За свободу в бой — вперед!»
Поэту слышались звуки набата всей Фландрии.

.. Так какая же она все-таки, Бельгия? Эх, некстати этот несносный, неотвязный туман!
Солнце, должно быть, уже высоко, небо наверху заголубело. Мы как будто на дне кувшина с белыми стенками и голубой крышкой. Если не смотреть на шоссе, то иногда кажется, что мы не движемся.
д на белом фоне какая-то волшебная сила рисует стирает то острый конус церкви, то фабричную трубу, то заправочную станцию.
Кое-где крыши розовеют. Непонятно откуда, через какие-то проталины в тумане добралось к ним солнце. Приезжий уже не досадует, он находит даже своеобразную прелесть в этой пастельной картине бельгийской зимы.
От Брюсселя нас отделяет уже двадцать километров, но трамвайная линия не кончилась, она нанизывает городок за городком. Или это селения? Бельгиец скажет вам, что, если в группе домов всего одна церковь, тогда это наверняка деревня. Город здесь иногда не так просто отличить от села. В Бельгии есть города просто крохотные; один из них насчитывает триста с небольшим обитателей.
Деревня имеет свои кафе, свои автоматы с жевательной резинкой и конфетами.
Но вот у самого шоссе то, чего не увидишь в городе,— скворечница. Она висит непривычно низко, на коротком шесте, и вообще выглядит несколько странно среди камня и подстриженных кустиков.
С городской теснотой мы расстаемся ненадолго. Поле, обещающее простор, снова исчезает за крышами, дома смыкаются. Улица выводит нас на площадь. Здесь ратуша — обычно готическая, с острой башней, отель, «брассери», универмаг фирмы «Инновасьон», то есть «Нововведение». По всем статьям это город. Он бережет для услады путешествующих руины средневекового замка, соборный алтарь работы знаменитого мастера и кое-какие приятные мелочи. Например, старинный рецепт сидра или местные сувениры — изделия гончаров, медников или столяров.
Вы спрашиваете, читатель, куда мы с вами едем, в какую сторону от столицы? Догадайтесь сами. Вспомните карту: такие, как здесь, плоские равнины отличают северную, приморскую, часть Бельгии. Да и пучок сосенок у шоссе — кривых, с ветвями лишь на одной стороне — жалуется на море, посылающее ветры.
Вывески все реже говорят с нами по-французски, все чаще — по-фламандски. Мы во Фландрии, на родине Тиля Уленшпигеля. Кстати, вот вам еще характерная черта Западной Европы в миниатюре.

Один большой город...
Кажется, мы за городом.
К самому шоссе подбежало поле, покрытое корочкой инея. Обыкновенное ровное поле, обязанное родить пшеницу, сахарную свеклу или, может быть, цикорий. Тот цикорий, что кладут в кофе, и другой, типично бельгийский, очень популярный здесь салатный цикорий.
Сельский пейзаж нарушается, пожалуй, только трамвайной линией, бегущей параллельно шоссе. Туман не позволяет видеть далеко. Но вот еще минута — и его прожгли алые буквы: «Куин Мэри». Мы увидели стену, на которой светящейся краской было написано название лучшего английского виски. Из тумана потянулись навстречу двух- и трехэтажные дома, точь-в-точь такие, как на окраине Брюсселя.
Снова город?
Приезжий готов ко всему. Накануне выезда из столицы он, естественно, изучал карты и рыскал по справочникам.
Бельгия, говорят нам справочники,— это в сущности один большой город с населением более чем девять миллионов человек. Плотность населения здесь очень велика, местами до девятисот человек на квадратный километр. В сельском хозяйстве занято лишь восемь процентов работающих.
На карте промышленности некоторые условные знаки встречаются чаще других. Они обозначают самые важные отрасли страны. Вот шестеренка металлиста. Руды в Бельгии мало, ее ввозят из других стран, но есть свой уголь. Вагонетки с углем — обозначения месторождений — полосой тянутся на карте с юго-запада на северо-восток. Металлурги и машиностроители составляют большую часть всех рабочих Бельгии. Их двести шестьдесят тысяч. На втором месте химики. Колбы химиков, бобины текстильщиков рассыпаны чуть ли не по всей Бельгии.

Итак, Бельгия — страна-город. Но есть и другое определение Бельгии, как будто несовместимое с первым. Говорят еще, что Бельгия — это Западная Европа в миниатюре. Здесь встречаются самые различные ландшафты. На севере каналы и плоские прибрежные равнины, занесенные песком, делают ее схожей с Голландией, виноградники на юге напоминают Бургундию. Раскидистые дубы над бархатным лугом словно с полотен английских художников. Хвойные заросли на холмах напоминают Среднюю Швецию, а глубокие речные излучины, опушенные лесом, сходны с долиной Рейна.
Да, и разнообразие природы, и городская теснота.

Когда я поднялся из-за стола, он задержал меня.
— Вы не скучаете у нас, мсье? А то тут есть одно место, совсем рядом. Славная ночная коробка. Вам ведь хочется что-то попроще, типично бельгийского? Я угадал, мсье! — вскричал он с восторгом.—Великолепно, мсье! Тогда это как раз то, что вам нужно.
Что же, посмотрим!
Любимое кабаре Мишеля я нашел в полутемном кривом переулке. Широковещательной рекламой оно не удостоено, и я не попал бы сюда, если бы не «генерал Мими».
Тусклые лампочки над ступенями, ведущими в подвал, и вывеска с рождественским дедом не сулят, кажется, ничего необычайного. Однако, когда входишь...
Приезжий, побывавший у витрин центра, чувствует себя в этом скромном кабаре, как бы в другом Брюсселе — коренном, истинно бельгийском. Кругом: по стенам, за стеклом — пейзажи Бельгии, ее прославленные в прошлом крепости. Все это сооружено из дерева и картона, так же как у нас делают макеты спектаклей для театральных фойе. Под низким потолком флажки, гербы городов и провинций Бельгии и елочная мишура, елочный «дождь». На эстраде небольшой оркестр, а рядом площадка, которая то заполняется танцующими, то дает место артистам.
Славные девушки с деревенским румянцем робко, боясь перепутать па, изображают акробаток на канате и наездниц. Нехитрые пантомимы словно перенесены из залатанных шатров старого бродячего цирка. Придирчивый зритель заметит и недостаток школы, и бедность костюмов. Но люди за столиками, пожилые и молодые, хлопают артисткам, хлопают сердечно, как дочерям, как сестрам. Нет, придираться тут так же неуместно, как на семейной вечеринке.
Входной билет сюда стоит всего двадцать франков — рекорд дешевизны! Закажите еще напиток хотя бы на десять франков, и место на всю ночь ваше.
Я огляделся. Редко где стоит бутылка вина — чаще пиво, а еще чаще лимонад или минеральная вода из источников Спа. Или чашечка кофе. И, несмотря на это, зале царит непосредственное, заражающее веселье. Музыка собирает на площадке всех без различия возраста. И каждый танцует как умеет. Молодежь старательно отрабатывает новейшие коленца твиста, а рядом дедушка и бабушка, раскрасневшиеся, довольные, исполняют нечто допотопное, известное только им.
Спасибо «генералу Мими»! Мне стало и веселее, и как-то теплее в Брюсселе благодаря ему и его любимому кабаре в полутемном кривом переулке.

— О' мсье> представьте себе, я ведь генерал! Да, меня так и звали — генерал Мими.
— Кто?
— Мои товарищи на войне...
Так исполнилась моя мечта встретить участника Сопротивления. Я почему-то не ожидал, что им окажется наш Мишель. Мне не сразу удалось представить себе его щуплую фигуру в настоящей военной форме.
— А почему прозвали? Я постоянно сочинял разные планы, как уничтожить всех немцев тут, в Брюсселе. Планы один нелепее другого. И просился в бой. А меня держали... Ну, про меня не стоит, мсье. У меня были товарищи в типографии. Они смешную устроили штуку.
Он рассказывал, не переставая фыркать, словно и в самом деле все было только смешно и не было ни смертельной опасности, ни бессонных ночей в душном и тесном подвале, где работала партизанская типография.
— Намюрские ворота знаете? На бульваре, рядом с дворцом Эгмонта, трамвайная остановка и киоск. Помните? Там и тогда был киоск. Ох и отмочили же мы! Вы видели, как развозят газету «Ле Суар»? Машина не останавливается у киоска, она только замедляет ход, служащий соскакивает и бросает тюк газетчику. Ну и тогда так же делали... Потеха! Вы послушайте: киоск открыт, публика уже выстроилась в очередь, ждут газету. Подлетает машина... Точь-в-точь такая же машина, ребята раскрасили ее как нужно. Тюк сброшен, началась торговля, и вдруг у людей вот такие глаза! На фото самолет, врезавшийся в землю. А на нем свастика... Я вам разве не сказал, что это было в сорок четвертом году? Ох, надорваться можно! Заголовок — «Сводка верховного командования германской армии», а под ним о том, как советские войска бьют немцев, вся правда начистоту... Пока немцы хватились, ребята киосков двадцать снабдили. И так быстро все это провернули, что ни один, представьте, ни один тогда не попался.
— Не вы ли бросали связки? — спросил я Мишеля.
— Нет, мсье, о нет! Почему вы решили? Нет, мне не удалось совершить ничего замечательного, — и он коротко вздохнул.— Нет, генерал Мими не вошел в историю, мсье. Врать не стану. Знаете, что мне сказал командир, когда мы прощались? Он сказал: «Ты служил честно, Мишель. Ты здорово нас смешил, генерал Мими». Это вы можете записать, мсье.
И тут Мишель рассмеялся громко, очень искренне, от всей души.

Уж здесь-то не подведут!
Одиннадцать часов. Одна реклама живет на пустой улице. Ее время кончается через час-другой. А пока она бушует в городе, бьется в уснувшие окна. Будто хочет поджечь столицу своим холодным огнем.
И странно... Мне все кажется, что на бульваре Анспах, на «перекрестке отпускников», подлинная Бельгия отодвинулась в тень...
О многом заставляют поразмыслить огни столицы, многоцветные жертвенные огни у алтаря коммерции.

«Генерал Мими»

Приезжий иностранец совершенно беззаботно может жить в своем отеле, не задумываясь ни о чем решительно. Автобус туристской фирмы промчит его от одной достопримечательности Брюсселя к другой. А после сытного обеда ноги донесут ленивца разве что до ближайшего универмага.
Обедает турист по существу два раза: ведь второй завтрак тоже состоит из трех-четырех блюд. Бельгийская кухня великолепна, здешние туристские фирмы, как и все фирмы мира, помнят хорошую поговорку: «Путь к сердцу иностранца лежит через желудок».
Иной приезжий, пожалуй, напишет в дневнике: «Бельгийцы питаются волованами — хрустящими слоеными корзиночками с курятиной, а также мясом под соусом из шампиньонов и свежими помидорами, начиненными креветками и еще чем-то очень вкусным».
В ресторане отеля меня обслуживает невысокий, очень ловкий официант валлонец в белом кителе с погонами. На его худом подвижном лице выделяются черные лукавые глаза и длинный нос.
Двигаясь с молниеносной быстротой, он без малейшей задержки обслуживает человек тридцать. Правда, ему помогает полный краснощекий мальчуган в коротких штанишках, лет тринадцати. Официант гоняет его„ сверкая глазами, не дает мальцу ни отдыха, ни срока.

— Чей это мальчик? — спросил я, когда обеденная страда подошла к концу.
— Сын патрона, — услышал я.
«Видимо, хозяин приучает парня к делу, — подумал я. — Готовит преемника». Но я ошибся.
— Нет, к делу он уже приставил старшего сына,— и официант посмотрел на меня с удивлением.— Разве плохо для ребенка побегать вот так? Илеру полезно согнать жир.
Сейчас погончики на кителе — блестящие, с узором из толстых золотистых шнурков — совсем близко. Я спросил, не патрон ли придумал столь импозантную, прямо-таки генеральскую форму.
О, мсье! — официант вдруг захлебнулся от смеха.

Нет, я тоже не против моды. Но здесь мода — инструмент бизнеса. А он очень ловко использует естест- венное человеческое стремление к новому.
На главной улице лучше, чем где-либо еще, можно видеть, как мода помогает фирмам сбывать свои изделия Обыкновенного «человека на улице» нельзя не пожалеть: он шагает сквозь строй соблазнов.
Новинка! Спешите купить! Вот шерстяная рубашка, Она отличается от вашей только пуговками на кончиках воротника. А цена вдвое выше. За новинку надо платить,
Чем сильнее изменен фасон, тем выше цена. На многие новинки цена повышается в пять и даже в десять раз. Если фирмы и теряют часть барыша на распродажах удешевленных вещей, то на новинках моды они отыгрываются с лихвой.
Далеко не всякий имеет возможность одеваться по последней моде. Вот юноша в нейлоновой курточке, стеганой ромбиками. А вот брюсселец постарше в пальто неопределенной эпохи, в широкополой шляпе, в башмаках с тупыми носами. Кажется, что манекены в витринах взирают на него с презрением. Видно, ему не под силу вносить тяжелую дань, налагаемую владычицей-модой.
Прохожий заворачивает в «брассери». Что выбрать? Из витрины яркой рекламой его еще издали звала «Ганчия». Надо отведать наконец модного аперитива! И тут мода настигает его, получает свою дань.
Человек, подошедший к стойке, возможно, и не подозревает, как велика эта мзда. Чего доброго, он скло нен еще пожалеть предпринимателя, пишущего неоном и светящейся краской на тысячах фасадах, во всех городах и селениях. Сколько он тратит денег! Да, сумма солидная. Но ведь реклама создает моду. А оплачивает рекламу покупатель. Ведь расходы на нее включаются в стоимость товара. Они составляют до сорока процентов цены!
Вот огромное новое здание, к которому всегда возят
туристов. Эффектная алюминиево-стеклянная призма в двадцать три этажа возведена страховой фирмой. Разве фирме было тесно в прежней конторе? Нет, не в этом дело. Что же тут: щедрый размах богачей, бескорыстное желание украсить город? Пусть клиенты так и считают. Фирме важно показать, что она богата. Расчет психологически точен. Люди, которых с детских лет приучали уважать деньги, потянутся к богатой фирме, захотят именно в этом роскошном здании застраховать свою жизнь и имущество.

Да, недооценивать противника и опасно. Тот же Хичкок по-своему талантлив. Он изощрен , изобретателен и упорен в своем стремлении показать, что человек отвратителен, зол, что он не способен жить в ладу ни с ближними, ни с природой. Зритель, дергающийся в кресле, как на электрическом стуле, не хочет этому верить, но положение у него трудное. Свободный выбор, якобы неограниченный для человека Запада, на самом деле и в этой области узок. Конечно, и в Бельгии есть подлинные самоцветы искусства, и немало. Однако они даже нам известны лучше, чем у себя на родине. Ведь о них реклама не кричит.
Цветистых фальшивок такая масса, что газетный критик, обладающий вкусом, часто вынужден просто указывать: «Из многих зол экрана это все же меньшее». Или: «Если сравнить с грубыми поделками, можно сказать, что картина только слегка аморальна».
Что и говорить, мало утешительного для зрителя! Что же он-то думает об этой духовной пище? Не будем гадать, гораздо проще опять спросить «человека на улице».
Беседа завязалась в кафе, за круглым столиком, на котором красовалась огромная фирменная пепельница марки «Пьебеф». Мой визави — интеллигентный на вид мужчина средних лет.
— Я хожу главным образом на симфонические концерты, — сообщил он.— К кино у людей мыслящих отношение ээ... несколько ироническое. Но многие, знаете, привыкли к дешевке, к этим примитивным раздражениям...
Помолчав, он прибавил:
— У нас ведь большое влияние имеет мода. Посмотрите, как одета молодежь! На голове — ничего! Я врач и часто предупреждаю: зимой без головного убора выходить рискованно. Это грозит разными заболеваниями... Нет, как же можно? Мода! Позвольте, мода-то эта явилась из южных мест! В Париже и то теплее, чем у нас, не говоря уже об Италии. Бесполезно, слушать не хотят!
Переход от искусства к головным уборам показался Мне слишком резким, но только в первую минуту.
— Нет, я не против моды... Но вспомните: разве когда-нибудь мода так командовала, как теперь? Да, это Царица, коронованная нашей цивилизацией..,

В самом деле, мода, которой некогда следовали ли богатые или знатные, в наше время имеет миллион подданных: ей подчиняются одежда, кинофильмы — решительно.
Давайте познакомимся с царицей поближе, тем более что бульвар Анспах — ее главная резиденция.

Великолепная техника, прекрасная операторская работа, балетная выучка многих «старлетт» — все для демонстрации неаппетитной, нездоровой чувственности. Все для того, чтобы «содрать покровы» и «подразнить»: ведь таков перевод американского слова «стриптиз».
Если кто и получает от этого пользу, так только хозяин ночного клуба, занимающего подвал недалеко от кинотеатра. Нанятый зазывала без стеснения входит прямо в кинозал, благо входить и выходить во время сеанса разрешается.
— Очень интимное заведение, мсье! — доверитель сообщает зазывала, протискиваясь по рядам.
Ночных клубов на главной улице много, и больщство из них, судя по ценам на афише, рассчитано на таких «отпускников», которые могут отдыхать хоть круглый год.
Но вот еще кинотеатр. Нет, здесь не «секси», a «ter-rоr», что значит «ужас». Не кто иной, как Альфред Хичкок, известный фабрикант киноужасов, прислал Брюсселю свой последний боевик! Надо отдать ему должное: пугать он умеет. Зрители закрывают лица, кто-то кричит от страха. На экране птицы объявили войну людям. Огромные, фантастические птицы нападают на детей, идущих в школу, влетают в окна домов... Поток крови, вопли жертв. К счастью, двери зала кинотеатра всегда открыты, можно спастись бегством.
Приходит в голову сопоставление, вполне уместное тут, в столице Бельгии,—«Синяя птица» Метерлинка, зовущая к добру, и кровожадные, взбесившиеся птицы Хичкока...
«Синяя птица», увы, забыта на ее родине! В старейший, священный для бельгийцев театр «де ля Моннэ проник жанр «ужасов». На афише, правда, «Веселая вдова», оперетта Легара, ставшая классической. Но постановка... Режиссер заставил веселую вдову петь по аккомпанемент орудийной канонады, среди развалин трупов.
Одна газета утверждала, что со дня исторического спектакля «Немая из Портичи» в зрительном зале ни разу не было такого шума. Привычная ко всему, публика на этот раз дружно возмутилась, а композиторы драматурги Брюсселя прямо потребовали прекратить расправу над наследием Легара.
Власть таких владык, как Хичкок, прочна. У них нет пушек, как некогда у короля Голландии, но они все могущественны.
Их колонии на бульваре Анспах и на многих других улицах мира. Империи кино, зрелищ, ротационных машин завлекают зрителя не только первоклассной техникой, но и талантами.

Тем резче ощущаешь то наносное, что ниспослано бизнесом.
«Брюссель — сердце Европы, здесь перекрещиваются пути тысяч отпускников из разных стран», — возглашают в эти дни новогодних торжеств газеты и радио. «Цент Брюсселя сейчас — волшебная сказка для детей и взрослых, царство праздничных подарков. Вашу безопасность в этом царстве будут охранять полицейские из Франции, Англии, Люксембурга...»
Действительно, на праздники в Брюссель приглашаются иностранные регулировщики помогать бельгийским, а по сути для той же рекламы, чтобы поддерживать звание «перекрестка отпускников».
Нет я не возражаю против столь мирного использования полицейских сил. И не намерен порицать вообще всякую рекламу. Я могу лишь полюбоваться веселыми гирляндами лампочек, перекинутыми через улицу. Однако с первых же шагов по бульвару Анспах мне казалось, что дома смущенно прячутся в тень, что Пышные титулы, сочиненные к празднику, не очень-то их радуют...
Я только что был в книжном отделе универмага. На вопрос, можно ли купить популярный роман бельгийского автора, услышал откровенное и решительное «Нет!». А бывают ли вообще в продаже книги бельгийских писателей? «Бывают, мсье, но их что-то давно у нас не было...»
Я иду по бульвару и читаю афиши кинотеатров. Есть ли хоть один бельгийский фильм? Ни одного... В нашей стране зрители запомнили глубоко человечную, трагическую картину «Чайки умирают в гавани». Значит, есть в Бельгии талантливые люди и в кино. Между тем мне сказали, что бельгийских картин месяцами не видно на экране. Часто слышишь: «Где нам тягаться с издательствами Парижа, с киностудиями Франции, Италии, Соединенных Штатов!»
Детективные фильмы теперь явно на втором месте. Ведь они, как-никак, требуют сюжетной изобретательности. Зато от многих умственных забот освобождает «секси» — часто попросту серия обнажений, связанных скорее конферансом, чем драматическим действием.
Реклама зовет в кинотеатр посмотреть «Всемирный сверхспектакль» — так озаглавила свое представление итальянская фирма. В нем участвуют звезды стриптиза Рима, Нью-Йорка, Лондона, Гонконга, Парижа... Француженка Жанетта раздевается, держа перед собой маску в виде мертвой головы. Должно быть, уже вся эстрадная бутафория перерыта в поисках будоражащей новинки.