Галопом по Европе

..
Собственно, так оно и произошло, только не вдруг.

Еще в королевской Румынии, в тяжелейших условиях, начали это благородное дело энтузиасты народного искусства, очарованные странники, которые бродили по селам, отбирали, а затем свозили сюда самые примечательные творения безымянных умельцев — зодчих и резчиков, гончаров и вышивальщиц.
Переступаешь порог хатенки, выбеленной внутри и снаружи, — и ты будто в лесном прикарпатском крае, в избе, где, по преданию, жили старуха Врынчоайя и семь ее сыновей — храбрые витязи, отличные плотники и художники. Не они ли придумали этот хитроумный пресс, чтобы зажимать кровельную дранку для обрезки? С первого взгляда не поймешь, машина это или взлохмаченная голова лешего, затейливая деревянная скульптура.
Покидаешь хату старухи Врынчоайя, всю в полотняных бабочках, сложенных из расшитых полотенец, — и несколько минут спустя ты в горном крае Кымпулунг. В избе ковры из овечьей шерсти, со ступенчатым орнаментом, похожим на гуцульский; на полках деревянные фляги и бочонки с выжженным либо вырезанным узором.
А вот изба, типичная для области Байя-Маре, тоже в Молдове, но тут все по-другому. На бревенчатый неоштукатуренный сруб нахлобучена большущая крыша, подпираемая кругом еще и столбиками. Внутри по стенам висят расписные кувшины. Какое племя оставило здесь свои любимые цвета — черный, желтый и синий — и свои узоры из цветов и листьев?
Быть может, никто не даст мне ответа. Имя этого племени, смешавшегося с многими другими в румынском народе, возможно, давно забыто. А искусство его художников осталось. Вот оно, на глазури длинногорлых кувшинов, на цветных скатертях и половиках, на деревянной формочке для сыра, на солонке.
Искусство талантливых умельцев, разоренных, обездоленных, нищих...
Я подошел к жилью, какого не увидишь теперь в Румынии. Передо мной курная землянка, крытая соломой, похожая на бугор, заросший сорняком. Когда-то она давала приют крестьянской семье в степной Олтении, недалеко от Бухареста. В плетеном амбарчике, стоящем на четырех столбах, хранился скудный урожай кукурузы... Тут, в сказочном селе, в воображении не могут не возникать тени прошлого... Под амбаром мне привиделся маленький мальчик в тряпье, играющий в пыли.

Покрывающие горные склоны леса соединяются с бульварами и садами столицы. Как она здесь на месте, София! Как естественно вписана она в ландшафт страны!
Природа обделила город водой, из рек, клокочущих в горах, не подарила ни единой. Теперь к столице отведены воды реки Искыра. Те крупные голубые капли
капли _ искусственные озера. В них купаются, катаются на лодках, на яхтах
Кроме того, Софию опоясывает теперь судоходный канал.
Насмотревшись, мы подкрепляем свои силы кебабом и нервозным кашкавалом. Рядом с верандой стартуют вагончики канатной дороги. Когда канат исчезает из глаз, кажется, будто они летят по воздуху.
К вагончику длинная очередь, и мы втискиваемся в автобус. Никола говорит, что иногда он позволяет себе пользоваться автобусом в день вылазки, при спуске конечно. Сегодня надо поскорее спуститься.
— Я вас веду к себе, — заявляет он властно. Квартира Николы Георгиева на бульваре, за живыми
шторами зелени, вся в солнечных зайчиках. Они прыгают по тахте, по салфетке с вышивкой, напоминающей украинскую.
На стеллажах много русских книг. Они здесь не иностранцы, кичащиеся яркостью нетронутых суперобложек. Русские книги читаются, они стоят вперемежку с болгарскими, такие же потрепанные, такие же близкие хозяину.
Ужином нас потчевала жена Николы — энергичная, быстрая Пенка, командир в доме. Когда мы расправились с фаршированным перцем, она с видом заговорщицы поставила вазочку с клубничным вареньем и блюдца.
— Наша церемония, — сказала она, протянув мне ложечку.
По болгарскому обычаю, первым пробует варенье почетный гость. Затем пьют кофе по-турецки, запивая холодной водой.
Так заканчивается вечер — последний в милой Софии.
БУХАРЕСТ Сказочное село
Начать рассказ о столице Румынии следует, по-моему, с села. С необычайного, сказочного села, в котором я очутился, не выходя из города,
5* 115
В этом селе не пашут и не сеют. Населяют его художники. Они там днюют и ночуют.
Образовалось оно из многих сел. Вообразите, что по волшебству с разных концов страны в Бухарест, на берег озера Хэрэстрэу, перенеслись дома со всем имуществом, колодцы, мельницы, резные ворота, даже уличные скамейки с фигурными навесами. И расположились посадами, раскинули свои палисадники, обросли цветниками, яблонями, вишнями.

Витоша отодвигалась, что обычно делают горы, когда к ним приближаешься. Дорога поднималась плавно, словно боясь утомить нас, словно извиняясь перед нами за коварную шалость горы. Витоша все отступала, только ее округлая, лысоватая макушка стала как будто ниже.
Этот подъем не страшен, даже если вы несете на себе тяжесть лет! Склоны Витоши пологие, ласковые, вам не преграждают путь утесы, у ваших ног не зияют пропасти.
Тропу, по которой мы поднимаемся, природа выложила камешками, правда довольно скользкими... Но вам любезно протягивает свою ветку молодой ясень. Чаща
молодого леса гостеприимна, она развлекает вас птичьим щебетом, угощает на полянках малиной.
Местами лес раздвигают осыпи. Тут надо быть осторожнее. Глыбы большие, гладкие. Никола объяснил мне, что это поток древней лавы, обработанный водой и ветром, и называется он «золотой мост». Камни и в самом деле сверкают на солнце золотистым блеском.
Никола шел впереди привычным, размеренным шагом. Иногда он молча притопывал на камне, указывая, куда мне ступить. Полагая, что меня необходимо ободрить, он усердно расхваливал вид с вершины Витоши.
— София — как с птичьего полета. Да что София,— Черное море! — произнес Никола.
— Да ну! — вырвалось у меня.
Он усмехнулся, обрадованный тем, что поймал меня. А птица в овражке, та рассмеялась громко.
Вершина Витоши не обманула моих ожиданий. С веранды гостиницы «Копыто» София вся перед вами. Она лежит курчавым ковром зелени, почти не показывая своих крыш. Едва заметны корпуса заводов в новых и возрожденных промышленных пригородах. Торчат только трубы.
— Наша сталь,—говорит Никола.
Мне вдруг вспомнились годы моей юности, первые наши пятилетки. Но царская Болгария была более отсталой, чем царская Россия. В Болгарию даже иголки, даже гвозди ввозили из-за границы.
Металлургический комбинат возле Софии воздвигнут с помощью советских инженеров.
София строит всевозможные станки, моторы и трансформаторы, радио- и телефонные станции, троллейбусы. Сотни новых изделий впервые выпускаются в Болгарии.
Труб множество, но дым над Софией не густ; его, верно, разносят ветры, поглощают зеленые защитники города...
А горы словно раскрыли объятия столице. Расходятся вправо и влево, погружаясь в марево.

Догадываешься, что София царская выглядела скучно, провинциально.
На одном из бульваров как раз при мне была фотовыставка «Старая и новая София». На снимках я увидел полицейских, очень похожих на российских городовых, покосившуюся дверь корчмы и ее хозяина — самодовольного, в жилетке и в феске. На снимках запечатлелись глаза голодных детей, понурые крестные ходы, оборвыш, торгующий в пасхальный день самодельными хлопушками и стереоскопами. И разгон рабочей демонстрации, и матери в немом ожидании у ворот тюрьмы. И трущобы, и ночлежки безработных...
И поклоны «отцов» города приезжему концессионеру-иностранцу: он ведь не погнушался, соизволил купить болгарский лес, болгарскую рудную залежь!
А новая София... Она бурно прорастает сквозь прежнюю столицу, ломает ее пределы, вытягивает свои кварталы далеко на простор Софийской долины.
Следом за новыми улицами бегут деревья. Зелени сейчас вчетверо больше, чем до войны. В Софии триста двадцать садов и парков.
Но зелень не заслоняет южного сверкания дня. Столица хороша щедрой шириной своих улиц, площадей, бульваров. Они вбирают солнце и синеву неба, они
устремлены в поля и дубравы или к громаде Витоши вдали, они словно распахнуты в будущее...
Такой хотел видеть Софию Георгий Димитров.
Там, где широкий Русский бульвар выходит на Площадь 9 Сентября, белеет мавзолей. Черным крепом падают на мрамор тени деревьев. Неподвижен почетный караул, пропускающий вереницу посетителей.
Георгий Димитров навечно с живыми.

Витоша

Наступило воскресенье. Каюсь, я не очень рассчитывал увидеть Николу, моего знакомого с теплохода. Мало ли какие обещания даются при расставании, а потом забываются!
В то утро в вестибюле гостиницы было людно. Кутаясь в белые покрывала, степенно продефилировала группа африканцев. За круглым столом тараторили и хохотали греки. У ларька с сувенирами толпились только что приехавшие французы. В этом столпотворении твердо и неподвижно с рюкзаком и в шортах стоял Никола.
— Нет,—сказал он, оглядев меня.—Так на Витошу нельзя. Возьмите пиджак.
Я поспешно повиновался. Совесть жгла меня за недоверие к Николе.
Мы пошли. Впрочем, — чтобы быть точным — мы сели на площади в трамвай, доехали до кольца, а оттуда пошли.

Они не зовут вас, а сдержанно информируют: тут гостиница, там складкарница (кондитерская), там, в доме с тремя почтовыми ящиками, поща. Один ящик для простой почты, другой — для воздушной, третий — для срочной.
Впрочем, не всегда все так понятно, часто вывески заставляют поломать голову. Что такое, например, шкемберджийница? Зайдите, вам подадут шкемберджи — суп из рубца с чесноком. А в бозаджийнице угостят 6озой — чуточку алкогольным кисло-сладким напитком из забродившего солода.
Путешественник еще раз убеждается, каким увлекательным занятием может быть чтение вывесок. До крайнего предела доводит ваше любопытство

«НЕРВОЗЕН КАШКАВАЛ»

Пусть вам уже известно, что «кашкавал» — это плотный, зеленоватый сыр, употребляемый часто в горячем виде. Но он еще нервный, оказывается! Да, так оно и должно быть. «Нервозность» переводится как «острота».
Вы сворачиваете на другой бульвар, более молчаливый. Тут ветви затеняют окна научных институтов, заглядывают в больничные палаты.

Бульвар глушит столичный грохот, охватывает своими шорохами, ароматом, сбрасывает на вас ливни солнечных бликов. Под прямым углом его пересекают другие бульвары. По этому бульвару можно выйти за город. Идешь будто по парковой аллее, почти не ощущая города, его сутолоки, его раскаленного камня. Каштаны, липы, дубы, статные молодцы тополя пышно драпируют здания, особенно старые. Новые крупнее. А их зеленое обрамление еще не успело подрасти. Вероятно, поэтому София в общем производит впечатление очень молодого города.
Правнучка фракийской Сердики, внучка славянской столицы Средец, она в то же время едва ли не самая новая из главных городов Европы. Ведь после освобождения от турок София отстроилась в сущности заново. Тогда же и появилось на плане города слово «булвард» Болгария хотела иметь столицу типично европейскую. Прибыли архитекторы из Германии, из России. Но конечно, разоренная, отсталая страна не могла тягаться блестящими столицами соседей.
Здесь видишь дом, словно перенесенный из русского губернского города,— с железным крыльцом на крученых столбиках, с простенькими лепными наличниками, с мезонином. Там — здание как будто с окраины Берлина: высокая черепичная крыша, узкий разрез готических окон, каменные балкончики с цветами и виноградом.

Так прозвал народ свою героиню Велу Пееву.
В тяжелом бою ночью Вела была тяжело ранена и потеряла сознание. Когда она очнулась, в горах стояла мертвая тишина. С трудом поднялась, побрела искать своих. Жительница города, она плохо знала горы.
Вела разрешала себе недолгий отдых в сторожке, в шалаше охотника, и шла дальше, голодная, стиснув зубы от боли, стягивая затвердевшим бинтом гноящуюся рану. Шла с одной только мыслью — добраться к своим, снова сражаться.
Жандармы выследили ее. Им приказано было взять партизанку живьем. Они окружили Велу, сулили ей прощение, деньги. Она отвечала пулями.
Народ чтит место гибели Белы Пеевой — выемку в скале, где остались стреляные гильзы и кровь.
Победу и во второй раз принесла братская страна. Наступило 8 сентября 1944 года. В Болгарии — советские воины.
Они еще не дошли до Софии, а иго фашистов уже кончилось. Всюду, в городах и селах, из гущи народной рождается новая власть. Радио разносит голос Георгия Димитрова.
Закаленная в испытаниях дружба крепка и сегодня. Юная хозяйка музея говорит нам о советских тракторах, которые выручили крестьян в первую послевоенную весну, о помощи Советского Союза и машинами, и специалистами, о том, как при содействии друзей сооружаются болгарские заводы и электростанции, добываются уголь и металлы.
Мы выходим из музея, как из дома наших близких.

На бульварах

Бульвары, бульвары... Пройдемся по ним, они откроют нам истинный облик Софии.
Я говорил о контрастах Софии; но они гаснут, как только покидаешь ее центр. Правда, на плане города указаны еще две мечети, две-три старинные церквушки, но я их не видел. Наверно, их скрыла от меня стена зелени. А слепых мазанок, глиняных дувалов, караван-сараев времен турецкого ига и не отыщешь: все это давно похоронено под гладкими светло-серыми плитками мостовой, на которые так приятно ставить ногу.
Как и югославы, болгары переняли от турок лишь рецепты восточной кухни и, по-моему, поступили правильно. Вы согласитесь со мной, если зайдете в кебабчийницу на бульваре Георгия Димитрова и отведает кебаба или острого бараньего супа — шурпы.
Бульвар этот, идущий от мечети Буюк-Джамия к вокзалу, самый людный из всех бульваров Софии. За де ревьями мелькают вывески, скромные болгарские вывески.

..
Чтобы послушать экскурсовода, я присоединился к туристам и не пожалел об этом. Юная девушка, трогательно искренняя, с тем мягким золотистым блеском в темно-русых волосах, какой бывает у македонок, вся сияла, водя нас из зала в зал.
В окна било солнце... Впрочем, я не уверен, что оно проникало сквозь шпалеры тополей. Но мне так представляется сейчас, когда я вспоминаю этот необыкновенный музей. В нем не было холодка официальности, нередко присущего музеям.
Девушка рассказывает о героях Шипки, Плевны. Да так, будто они стоят тут, среди нас.
Это чувство не покидало меня в музее.
На стенах портреты знаменитых патриотов Болгарии. Почти в каждой биографии: «учился в России». Но они не только учились у нас. Вот Димитрий Благоев, революционер болгарский и русский. В нашу историю он вошел как создатель одной из первых в России социал-демократических групп. Благоев редактировал первую русскую пролетарскую газету «Рабочий». Его высоко ценил В. И. Ленин. Высланный из Петербурга на родину, Благоев встал в первые ряды болгарских революционеров. Он основатель социал-демократической партии Болгарии, учитель Георгия Димитрова.
Вот рабочая семья Димитровых. Тодор Димитров замучен в софийской охранке, Никола, участник русской революции 1905 года, подпольщик, погиб в сибирской ссылке... Это братья Георгия Димитрова.
А вот горячие слова Георгия Димитрова.
«Для болгарского народа дружба с Советским Союзом так же необходима, как солнце и воздух для каждого живого существа».
Вторая мировая война. Царь Борис братается с Гитлером. Болгария в состоянии войны с Советским Союзом. Под ружьем двадцать три болгарские дивизии. Царь и его приспешники грозят нашей стране, напутствуют свое воинство, но... армия не двигается. В Берлине v Гитлера очередная истерика. Болгар нельзя отправлять на фронт. Они повернут штыки...
Ни один полк болгарской армии, ни один солдат не воевали против нас.
На чьей стороне болгарский народ, о том сказали выстрелы партизан. Старики припоминали гайдуцкие тропы, пещеры, перевалы, откуда удобнее бить врага. Снова загремели горы — Стара Планина, Родопы.
Партизаны брали себе клички «Суворов», «Чапай» и даже «Максим» — в честь героя полюбившегося фильма.
Мы узнали и о подвиге «болгарской Зои».

Невольно спрашиваешь себя, почему так лишена движения и жизни эта фигура. Как вкопанный стоит конь, понурый, чуть опустив голову. Тяжело вдавился в седло монарх.
Но подойдите ближе — и вы почувствуете в памятнике и движение, и страсть. В яростную атаку устремлены бронзовые воины по бокам постамента. Тут и русский солдат, и болгарин-ополченец. Как же далек от них _ героев дунайской переправы, героев Шипки и Плевны — и как равнодушен всадник наверху!
Не одна была война, а две: царская и народная. Царская власть стремилась подчинить своему влиянию Балканы, сломить соперника-султана.
Народ же имел одну цель — избавить братьев болгар от ужасов рабства. Потому-то со всех концов России и потянулись добровольцы.
Автор памятника — итальянец Арнальдо Цокки. Он родился во Флоренции в семье, известной художественными дарованиями. Среди его работ наиболее известны памятник Гарибальди в Болонье, Лафайетту в США...
Это народные герои, борцы за независимость. Значит, и работа над монументом в Софии не случайный эпизод в творчестве Цокки.
Мне запомнился еще один памятник, единственный в своем роде, в Докторскому саду. Каменная пирамида, густо испещренная именами русских медиков, погибших в Балканском походе.
Много имен женских... То сестры милосердия. Они шли на фронт по зову сердца, обычно наперекор и родным, и обществу. Ведь медицинское образование для женщин было тогда новинкой, вызывало недоверие, насмешки.
Русские врачи прославились блестящими операциями, вошедшими в историю нашей медицины. Не лишне вспомнить: в русско-турецкой войне участвовали такие выдающиеся врачи, как С. П. Боткин, Н. И. Пирогов.
...Я сказал только о двух памятниках, запечатлевших в бронзе, в камне признательность народа к стране, которая помогла ему разбить турецкое ярмо. А во всей Болгарии таких памятников более четырехсот!
В музее дружбы
Наверное, нигде в мире нет такого музея. Подъезд его, охраняемый пушками-ветеранами, — самое людное место на тихом бульваре Скобелева. С утра дежурят здесь ватаги школьников, подстерегают советских туристов. Кидаются к ним, окружают, суют свои адреса. Суют молча: верно, боятся сделать ошибку в русском языке. Уверены, что поймут и так, что русские сверстники получат их адреса, напишут.

Оказалось, что строение это — старинная церковь, кусочек той Софии, что хирела и нищала в турецкой неволе. Никакое здание не смело превышать мечеть. А болгарское тем более. Оно должно было быть как можно ниже...
Вслед за ребятами я иду к мечети Буюк-Джамия. Будто окаменевший турецкий часовой, чернеет в центре современного города эта мечеть с острым как штык минаретом. Это один из немногих памятников пятивекового султанского гнета. Глаза учительницы вспыхнули. Турецкое иго — бедствие не очень давнее. Ведь пало оно, добитое русскими воинами, меньше ста лет назад — при дедах...
Гнет Стамбула всюду означал дикий разгул крепостников и палачей. А Болгарию, одну из ближайших провинций Оттоманской Порты, разоряли с особой методичностью, без передышки. Богатым, кипучим городом была София до нашествия турок, и полководец Лала Шахин с восторгом доносил о ней султану: «Промысловых заведений и ремесленных мастерских в Софии много, они вырабатывают толстые и тонкие шерстяные и хлопчатобумажные ткани... Торговля в городе достаточно развита, во все стороны от него вьются дороги, по которым снуют путешественники-торговцы, торговые караваны с разными товарами и изделиями, которые производят в Софии...»
А пять веков спустя русские воины, вступившие в Софию, встретили жалкое захолустье. Лабиринт кривых, непролазных улочек, глиняные домики, низкие воротца, такие низкие, чтобы турок не мог ввести во двор коня. Был 1878 год, но София еще не знала ни железной дороги, ни газового освещения, ни фабрик, ни мостовых.
...Гулко раздается голос учительницы болгарки под сводом галереи мечети Буюк-Джамия. От волнения она говорит теперь быстрее, и я улавливаю лишь последнюю фразу: «Братските руски войска».
Я мысленно досказываю: «... четы, то есть отряды народных мстителей, получили мощного союзника. Они покидали горные гнезда, выходили навстречу русским братьям, вливались в болгарское ополчение».
Стоя у старой мечети, в бурлящем центре Софии, я думаю о том, какой могучий запас ненависти к врагу, любви к свободе накапливался здесь в течение пяти веков иноземного ига.
Два из четырех сотен
В честь России-освободительницы в центре Софии поставлен памятник. Издали видишь только конную статую Александра Второго.

Это жажда новизны. Она буквально выкидывает меня из номера, гонит вниз по лестнице.
Площадь залита солнцем. На ней толчея трамваев, машин, потоки прохожих, киоски. Тут есть и очень знакомое, и непривычное. Направо многоэтажный универмаг, он словно явился сюда в гости из Москвы. По стилю он родной брат отеля «Балкан», из которого я вышел. За универмагом мечеть.
Я пересекаю площадь, иду мимо киосков, торгующих орехами в меду и рахат-лукумом, мимо тележек с семечками тыквы и подсолнуха.
Меня ждет открытие. На перекрестке торчит столбик с пучком голубых дощечек-указателей. Я убеждаюсь, что они могут быть интересны не только для водителей. На одной из дощечек надпись: «ЦАРЬГРАД 563 км».
Не Стамбул, а именно Царьград, как в летописи Нестора, сообщавшего про князя Олега: «...повеси щит свой в вратах, показуя победу, пойде от Царяграда».
Так писал Нестор, пользуясь грамотой, составлен
7

ной Кириллом и Мефодием, и литературным языком, тоже пришедшим к нам из Болгарии.
Меня отбросило на много веков назад. Указатель напомнил мне, что я нахожусь на земле древнейшего славянского государства.
Кстати, совсем недалеко каменный современник византийского Царьграда — храм святой Софии. Возраст, внушающий трепетное уважение! Сооружали храм каменщики фракийцы в VI веке по велению императора Юстиниана, который очень любил отдыхать здесь, в городе Сердике, известном своими садами, минеральными источниками и мягким, нежарким климатом. Когда на Балканах расселились славяне и дали городу другое название — Средец, храм был уже столетним, а во времена киевского князя Олега — двухсотлетним. Впоследствии храм и дал имя городу.
Вернувшись на центральную площадь, я обратил внимание на странное здание, до крыши врытое в землю. Славянская вязь вилась над входом. Не памятник ли прошлого скрыт под железной крышей?
Путеводитель часто бывает досадно лаконичен, но на мое счастье тут остановилась экскурсия. Притихшие черноволосые, большеглазые ребятишки косячком жались к учительнице — рослой девице с ярким румянцем во всю щеку. Слушать стремительную речь болгар труднее, чем читать по-болгарски, но, к счастью, девица говорила медленно.
— Днес... брзо... град... Таких древних слов в болгарском языке много, и девушка словно декламировала летопись.