Галопом по Европе

Или это звезда появилась над горизонтом? Она не тонет в созвездиях, обступивших ее, в огнях пригородов Будапешта.
А впереди тоже огни и огромное зарево, — наверное, над Дунайварошем, новым городом металлургов, где днем и ночью пылают домны.

БЕЛГРАД

Три входа в столицу
Да, три входа: в Белград прибывают по суше, по воде и по воздуху.
Три входа — три лица у города.
Кто прилетает в Белград, тот сходит на бетонное поле аэропорта, по праву составляющего гордость югославов. Из всех аэропортов Европы это, верно, самый молодой; он похож на красавца юношу, одетого со вкусом и по последней моде.

Поле размечено цветными лампочками. Назначение их — указывать самолетам дорожки, а прилетевшему — путь к вокзалу. Поле словно расшито красной тесьмой. Здание аэровокзала, сооруженное из бетона и стекла, поразительно легкое, воздушное и тоже приветливое.
Мы привыкли к геометрическим формам современной архитектуры — целесообразным, экономичным, но, увы, часто до скуки одинаковым во всех странах мира. Здесь же перед вами здание, похожее на самолет, рвущийся в небо. Клекот стаи моторов за окнами, вернее за прозрачными стенами, усиливает это впечатление.
Вы идете, и двери распахиваются перед вами, как будто их толкает ветер, взбитый пропеллером. На самом деле, это работа механических привратников — реле, спрятанных где-то. В залах вечнозеленые сады, плещут фонтаны.
Если вы въедете в Белград по суше, вас тоже встретят новостройки. Они со всех сторон охватывают столицу. Наиболее интересны, пожалуй, подступы с севера, где расположен новый район столицы — Новый Белград.
Здесь, на плоской приречной части равнины, высятся четыре тринадцатиэтажных здания. Опоясанные балконами и верандами, они не выглядят грузными. Градостроители решили нарушить и стандартную прямоугольную планировку: высотные дома поставлены полукругом, и улицы, бегущие от них подобно лучам от вогнутого зеркала, вдали сливаются. Зеленеют лоскутки только что сделанных скверов.
В числе новоселов Нового Белграда тысячи студентов, которым народная власть предоставила здесь уютный, просторный университетский городок.
А ведь мало кто верил энтузиастам, начинавшим здесь стройку. Считали, что зыбкая, болотистая почва поглотит каменную кладку.

Возможно, мне и удастся стать таким, если я буду смотреть на ваше творение достаточно долго и пристально».
Скульптурные портреты доставили Кишфалуди-Штроблю всемирную славу. Число их за полвека достигло семисот. Они образуют богатейшую галерею характеров эпохи.
«Скульптор должен быть всем: и режиссером, и костюмером-осветителем. Но это не все. Я бужу модель, словно спящую красавицу»,— говорит Кишфалуди-Штробль.
С помощью света, одежды он силится оттенить самое характерное во внешности. Кроме того, он всегда старается сблизиться с натурщиком духовно. Расспросами, шуткой расшевелить его, вызвать на откровенность.
Да, это добрый талант. Скульптор любит хороших людей, умных, умелых, честных, отважных, и по-дружески представляет их нам.
Есть у скульптора давняя мечта — вылепить В. И. Ленина. Еще сорок лет назад, в парижском кафе «Ротонда», где бывали русские революционеры, Кишфалуди-Штробль увидел однажды человека небольшого роста с рыжеватой бородкой. Во всем его облике было что-то стремительное. Русские поднялись ему навстречу, он заговорил... и скульптор пожалел, что он не понимает языка. Он ловил жесты этого русского, запоминал его мимику, на редкость красноречивую.
Встретиться с этим человеком скульптору больше не привелось. Много лет спустя, когда на газетной странице Кишфалуди увидел портрет Владимира Ильича, он узнал, кто был тот русский...
Кишфалуди-Штробль уже не раз брался за резец, чтобы изобразить Ленина. Но все, что сделано пока,— это эскизы будущего изваяния.
Трудится он упоенно, с пылом юности.
Сегодня не представляешь себе Будапешта без Кишфалуди-Штробля. Рядом с творением замечательного мастера человеку хочется быть и красивее, и лучше. Страна щедро отдала ему свои улицы, парки, площади, величавую вершину Геллерт. На нее как на могучий, нерушимый пьедестал взошла бронзовая женщина в просторной ниспадающей одежде и подняла высоко над Дунаем, над столицей, над Венгрией пальмовую ветвь свободы и мира...
Она встретила нас, когда мы подходили к Будапешту. Сейчас она провожает нас, провожает долго, и вечерние сумерки не в силах скрыть ее. Зажигаются прожектора и словно поднимают ее на своих лучах.
...Я еще долго стоял на корме.
Статуя Освобождения все еще видна.

Над мачтами судов — гигантский элеватор.
Еще выше вытянулась мачта будапештского радиовещания. Ее высота — триста четырнадцать метров. Это подлинный шедевр из стали. Есть глубокий смысл в том, что именно из Чепеля, из «красного Чепеля» новая Венгрия разговаривает с миром.
Теплоход прощается со столицей и отправляется дальше. За Чепелем появляются корпуса нового нефтеперегонного комбината, самого мощного в стране.
На пути вам часто будет казаться, что Чепель не кончился, что он тянется по всему венгерскому берегу Дуная, на котором то и дело показываются промышленные города с незнакомыми именами. Одни еще не успели попасть на карту, другие вы отыщете только на самой новой...
Вечерний Дунай темнеет, ширится. Дымка за кормой поглотила все, кроме горы Геллерт с монументом на вершине.
Скульптор-волшебник
Кто хоть раз видел Жигмонда Кишфалуди-Штробля, тот навсегда запомнит его — седого, подвижного, полного жизни и доброты. Тот поймет и секрет его волшебства. Чувствуешь: таким вот и должен быть мастер, способный оживить глину, бронзу.
Обычно говорят, что скульптуры украшают здания или город. О созданиях Кишфалуди-Штробля хочется сказать не только это. Они в сущности населяют Будапешт — его парки, залы его музеев. Велика и прекрасна семья героев, созданных ваятелем.
Начало ей было положено давно. Сперва ему, сыну бедного сельского учителя, служили самодельные краски из трав и коры, грубый плотничий карандаш. Окончательно найти свое призвание Кишфалуди помог случай: отца перевели в другую деревню и там оказалась красная глина...
Первые работы юного скульптора — «Девушка-жница», «Крестьянин с косой».
В людях Кишфалуди ищет красоту чувств и устремлений, красоту созидания.
Давно притягивала Кишфалуди-Штробля оригинальная личность Бернарда Шоу — драматурга, мыслителя, острослова. Согласится ли Шоу позировать? Знаменитого ирландца лепили такие мастера, как Роден, Трубецкой...
Шоу с некоторым недоверием принял молодого венгра с трудно произносимой фамилией. Собирался отказать, сославшись на дела, но не смог. Венгр был так подкупающе жизнерадостен и так очаровательно настойчив...
Впоследствии Шоу писал ему:
«Вы изобразили меня не только таким, какой я есть, но и таким, каким мне следует и хочется быть.

..
Во Франции он дружил с писателем-бунтарем Виктором Гюго, в России — с М. И. Глинкой, А. П. Бородиным.
А. П. Бородин записал свои беседы с Листом. «В России течет живая струя, — сказал ему Лист.— Рано или поздно она пробьет себе дорогу и у нас».
Записки А. П. Бородина запечатлели обаятельный образ Листа: «...по крайней мере полное отсутствие всего узкого, стадового, цехового, ремесленного, буржуазного как в артисте, так и в человеке сказывается в нем сразу».
Многие, аплодируя Листу, не подозревали, какую глубокую трагедию переживает знаменитейший музыкант. Не радостно, а горько ему в богатых салонах, где «стынет искусство». Он с возмущением пишет о зависимом, лакейском положении людей искусства.
Лист умер в баварском городе Байрейте, одинокий, вдали от друзей. Его слава пианиста давно умолкла, а композитором его считали неблестящим, даже неудавшимся. Будущее устранило и эту несправедливость.
...Разные есть памятники. И мрамор, и бронза противостоят времени. Но еще крепче тот памятник творцу музыки, который высечен в сердцах потомков.
Красный Чепель
Мы видели остров отдыха.
Есть на Дунае, на южной окраине Будапешта, другой остров, на котором тоже надо побывать. Это Чепель, дымный, заводской Чепель, центр тяжелой промышленности Венгрии.
Некогда Чепель был синонимом беды, тяжелого труда. От слова «Чепель» веяло унылой рабочей казармой, извечным потом, нищетой трущоб, где бедняки рылись в отбросах.
Теперь слово «Чепель» сверкает, как орден на груди героя труда. Чепель — остров передовых, остров новаторов.
Бывало, на чепельских предприятиях чаще собирали машины из иноземных деталей, чем делали свои. Из Лондона, из Берлина на Венгрию смотрели свысока. Конечно, пастухи в бурках, пушта, табуны —- занятное зрелище для туриста. Но техника? Венгерская техника? Нет, не слыхали...
Теперь во многих странах мира можно встретить мотоциклы «Паннония», венгерские автомашины, станки, точные приборы. Их родина — Чепель.
Трудно перечислить все, что он создает. Но индустриальный Чепель — это еще не весь Чепель. В свободной Венгрии он стал известен как крупнейший между-
народный порт на Дунае. Когда плывешь вниз по реке,, по левому берегу долго тянутся причалы, краны, пакгаузы — почти все новое.

Не побоялся Эркель воскресить на оперной сцене и Дьердя Дожа, мужицкого бана. И когда? В те самые дни, когда австрийский император Франц Иосиф приехал в Будапешт, чтобы принять корону венгерских королей. Премьера «Дьердя Дожа» превратилась по существу в демонстрацию композитора и всего театра против гнета австрийской монархии.
Думаешь о подвиге Эркеля, создателя венгерской национальной оперы, и вспоминаешь другого славного венгра — Ференца Листа. По-разному жили они и трудились, но нельзя не видеть общее в их судьбе. Ведь и того и другого реакция пыталась отнять у Венгрии. Эркеля — путем запретов, а Листа — иным, более коварным способом.
Уже одно то, что Лист, гениальный композитор и пианист, по национальности венгр, не нравилось венским правителям. Это возвышало угнетенный народ, а императорская Вена стремилась его принизить. И появилась теория, державшаяся очень долго: Лист-де с Венгрией не связан, ничего национально венгерского в его музыке нет. Кто же он? Одни критики считали его немецким композитором Францем Листом, другие принимали его за человека без рода и племени, за этакого перекати-поле.
Правда, Лист большую часть своей жизни провел за пределами Венгрии. С восьми лет он стал известен как пианист-виртуоз. Все столицы Европы наперебой звали его к себе. Ведь игра его, по отзыву Гейне, «настоящее сумасшествие, неслыханное в летописях фурора».
Утверждали, что Лист, обласканный удачей, забыл Венгрию, забыл скромный домик возле Шопрона, где он, сын смотрителя графской овчарни, провел детство.
Ложь! Лист с гордостью говорил о своем народе, «самобытном и неукротимом». И убедительнее всяких слов венгерское гражданство Листа подтверждает его музыка.
Бессмертны его «Венгерские рапсодии», «Венгерские национальные мелодии». Мотивы родной Венгрии вплелись в симфонические поэмы, мужественно звучат в «Марше Ракоци».

Лист написал этот марш в Пеште под впечатлением июльских событий 1831 года во Франции. Цензура вычеркнула «Марш Ракоци» из концертных программ. Листу связали руки. Заметим, тогда еще не было в Пеште ни Петефи, ни Эркеля. Юноша не мог бороться в одиночку. Его «Революционная симфония», начатая в Пеште, осталась незаконченной. Ему пришлось уехать, снова скитаться.

Лишь теперь плавают все будапештцы.
Прежде уголок дорогих развлечений, азартной игры теперь остров Маргит стал подлинно всеобщим достоянием. Днем остров заполняют ребята. Здесь летний пионерский лагерь и огромный спортивный детский комбинат, на территории которого размещаются площадки для волейбола, баскетбола, тенниса и других игр, водная станция, стадион на три тысячи юных зрителей и, конечно, бассейны.
Много нового сделано и для взрослых: расширены купальни, построены здания для отдыха, для лечебных процедур. А когда с приходом темноты утихает веселый гомон у источников, на пляже, на солярии, толпы людей направляются к зеленым театрам. Более двух тысяч зрителей занимают места перед оперной сценой. Спектакль идет под звездным небосводом, на фоне густой листвы деревьев. Их шепот вплетается в звуки оркестра.
В Будапеште теперь два оперных театра, несколько театров оперетты. Вообще театров в венгерской столице больше, чем в Вене, и даже больше, чем в Париже. Однако летом будапештцам очень нравится слушать музыку здесь, на острове, у голубого Дуная.
Запретные песни
Однажды австрийская полиция арестовала в Будапеште студентов, распевавших недозволенную песню.
Резкие, смелые слова песни, обличавшие дом Габсбургов, самовластие иноземцев, студенты сочинили сами. А мелодию взяли из оперы Ференца Эркеля «Банк бан». Австрийские власти, недолго думая, запретили и оперу. Она и без того раздражала их...
Был некогда в Венгрии храбрый бан, то есть военачальник. Преданно служил он родине. Когда во дворце появилась жадная, злая королева немка и подчинила себе слабовольного короля, обнажил бан свою саблю против королевы и против своры ее приближенных.
О бане Банке писал Петефи. Бан Банк действует в пьесе Катоны — основателя венгерской драмы, Тот же
сюжет использовали композиторы Эркель и либреттист Эгреши.
«Люди опасные,—доносил о них властям администратор театра.— Ни одна опера не обходится без эпизодов, вызывающих ненависть к аристократам, без убийств короля или королевы».
Не только действие оперы задевало правителей, но и сама музыка. В ней было что-то дерзкое, она словно звала к оружию. Недаром мелодию марша из оперы «Банк бан» тотчас подхватила революционная молодежь.

Что и говорить, чудесный подарок сделал Дунай столице! Разделившись на два рукава, вложил в Будапешт, в самый центр его, зеленое сердце. Сходишь с 'моста, ступившего на остров одной своей опорой, — и полог листвы отделяет тебя от потока машин, от городской летней духоты.
Посидев у дубов Араня, можно погулять по парку, поискать камни монастыря, в котором некогда молилась Маргарита, или по-венгерски Маргит, дочь короля Белы. Тогда страну грабили и жгли татары. Король, призывая на помощь господа, отдал ему в жертву дочь — велел ей постричься в монахини.
Впрочем, в парке есть памятник прошлого более интересный, чем замшелая кладка, — это музыкальный фонтан, копия знаменитого фонтана Петера Бодора.
Бодор был самоучкой. Пяти лет он уже поражал соседей удивительными игрушками-самоделками. В начале прошлого века он построил в родном городе Марошвашархей фонтан с музыкальным механизмом, который действовал под напором воды. В дни восстания 1848 года фонтан венгерского Кулибина подавал сигналы окрестным деревням.
Парковая аллея приведет вас к озеру с золотыми рыбками, к живописному водопаду. Целый гектар занимает розарий — благоухающее творение цветоводов-мичуринцев. Здесь сто тридцать видов роз; в их числе не так давно выведенная «Роза мира», волшебно меняющая оттенки. Юный желтовато-розовый венчик постепенно становится бледно-желтым, отливает золотистой свежестью утра.
Теперь купаться!
«Весь Будапешт плавает» — так говорят здесь. Плавает в Дунае, в бассейнах, плещется под струями многочисленных теплых источников. Вы можете выбрать воду по вкусу — прохладную, теплую, горячую. Естественная температура здешнего подземного потока +43°. Нагнетаемый насосами, он обогревает дома Пешта, вливается в бассейны, в души, бьет фонтанами из земли.
Понятно, в буржуазном Будапеште источники, это щедрое благодеяние природы, составляли собственность дельцов, намывали золото тогдашним хозяевам города. Остров Маргит хотя и рекламировался для всех, но на деле он был доступен лишь для сытых, для хорошо одетых.
«Нельзя баловать пролетарских детей, приучая их купаться, ведь по окончании школы им купаться все равно не придется» — так сказал на собрании муниципалитета директор Бамба Эбер в ответ на предложение расширить доступ школьников в бассейны.

Верешмарти поддержал его. Стихи будут напечатаны. На издание книги уже собраны деньги...
Прошло всего четыре года, и Петефи — владыка сердец, один из вождей Венгерской революции.
Памятник Петефи, мост Петефи. Трудно перечислить все, что носит в столице имя Петефи или каким-либо образом связано с ним. Разве можно, например, пройти мимо Национального музея и не вспомнить Петефи, читавшего здесь, на Гранитной лестнице, в бурные мартовские дни 1848 года перед толпой свою «Национальную песню»:
Встань, мадьяр! Зовет отчизна! Выбирай, пока не поздно, Примириться с рабской долей Или быть на вольной воле? Богом венгров поклянемся Навсегда —
Никогда не быть рабами. Никогда!
Вывеска «Пильвакс» над входом в кафе опять напоминает о Петефи и о его друзьях. В их числе был задумчивый Янош Арань, с которым так любил беседовать Петефи и за чашкой кофе, и в письмах.
«Что правдиво, то естественно, что естественно, то и хорошо, а следовательно, и красиво, — вот моя эстетика»,—писал Петефи другу.
Янош Арань — автор баллад и исторических повестей в стихах. Это он поведал про короля, созвавшего к себе народных певцов. Им приказано было услаждать короля, льстить ему, а они воспротивились. Пятьсот певцов пошли на костер. Ни один не спел того, что угодно было королю...
Если мы отправимся вслед за Аранем, он приведет нас на свое излюбленное место — остров Маргит, который зеленеет посреди Дуная. Там, в стороне от пляжей, бассейнов и горячих источников, в тиши парка, стоят рядом, как братья-богатыри, семь дубов Араня. Да, семь братьев — так и назвал их поэт, часто сидевший здесь с пером в руке.
Здесь мой кров зеленый, Здесь моя скамья. Улиц истомленных Зной оставил я.
Поэты последующих поколений покажут нам рабочий район Уйпешт, остров Чепель — главный очаг венгерской индустрии. Мы еще побываем там.
По всей стране могут нас провести поэты. Бунтарская поэзия Венгрии, выросшая в неволе, всегда двигалась в авангарде, часто обгоняя тяжелую артиллерию — прозу. Какой венгерский юноша не пишет стихов? Венгрию по праву можно назвать страной поэтов, а Будапешт — их столицей.
Остров горячих источников
Раз уж мы, шагая вслед за поэтом, попали на остров Маргит, так побудем тут, оглянемся вокруг.

Красногвардейцы нашлись, они всегда рады случаю поговорить по-русски. Один был в личной охране М. В. Фрунзе, другой дрался под Киевом, под Белой Церковью.
Это те венгры, которые во время первой мировой войны были в австро-венгерской императорской армии, сдались в плен русским, а затем вступили в ряды бойцов за Советскую власть.
Революционный дух они принесли потом к себе домой. Многие из них сражались против фашистов в Испании. До сих пор они удивительно крепкие, жизнерадостные. То, о чем они мечтали в молодости, осуществилось на их родной венгерской земле.
Пусть ведут поэты
В Будапеште у меня свой путь.
Нет, я не против маршрута, рекомендованного для приезжих. Конечно, сперва надо осмотреть все интереснейшие достопримечательности города, начиная с амфитеатров, мозаичных полов и алтарей римского Аквинкума, раскопанного в Буде.
Однако, чтобы узнать город, этого мало. Давайте войдем в Будапешт вместе с Шандором Петефи!
Представьте себе юношу с дорожной сумкой на спине, худого, длинноногого, с шапкой черных волнистых волос. Живое лицо с тонкими чертами, пристальный, прямой взгляд узких глаз. Что он привез в Пешт? Ломоть хлеба, тетрадь со стихами и надежды. Антал Гидаш в своей книге «Шандор Петефи» приводит такие строки из записок поэта: «После мучительного путешествия я через неделю добрался до Пешта. Не знал, к кому обратиться. Никто на меня не обращал внимания, никому дела не было до бедного, оборванного бродячего актера. Я дошел уже до последней грани, и тут меня обуяла отчаянная храбрость: я отправился к одному из величайших людей Венгрии с таким чувством, с каким игрок ставит на карту свои последние деньги: жизнь или смерть...»
Петефи решил пойти к поэту Михаю Верешмарти, чьи строки твердила наизусть пылкая молодежь.
Сегодня в центре Будапешта мы любуемся памятником Верешмарти, высеченным из белого мрамора. На зиму его закрывают, поэтому мрамор всегда чист, свеж, как память о славном поэте, который проложил дорогу для Петефи.
И вот в одном из толстостенных, похожих на сундуки домов Пешта — теперь уже не узнать, в каком именно,— Петефи в дружеском кругу читает свои стихи. На нем одежда, взятая напрокат, и хозяин костюма в самый разгар вечеринки требует его обратно, но Петефи счастлив.

Многие дома в нем охвачены цветным поясом витрин, неоновых вывесок. Разумеется, и тут, как повсюду в столице, то и дело попадаются сверкающие вывески «Эспрессо». Небольшие, очень светлые, ярко убранные кафе «Эспрессо» как нельзя более соответствуют кипучему темпераменту венгра: он ведь непоседа, он хочет поскорее получить чашечку черного кофе и быстро выпить его с марципановой булочкой. При этом, стоя у высокого столика, он успевает просмотреть газету, перекинуться словом с друзьями. «Эспрессо» очень популярны во всей Венгрии. Они появились даже в деревнях — в передовых коллективных хозяйствах.
Передо мной снимок маленького подвального ресторанчика в стиле старой корчмы. Они очень характерны для Будапешта. Здесь простые дубовые столы, свечи, табуретки, бочонки с вином, большущий вертел над очагом. На подавальщице пышное, украшенное кружевами и вышивками национальное платье...
В объектив фотоаппарата попало и объявление ресторана. Оно сообщает, что здешний повар вступил в соревнование кулинаров на лучшую уху, на лучший гуляш. Традиции венгерской кухни, острой и пряной, не забыты. Кто же будет присуждать премии поварам? Да сами посетители!
В Будапеште выразительны вывески магазинов. Одеждой торгуют «Янош», «Илона», «Тереза», а книжная лавка именуется трогательно — «Горький».
А это какой город? На снимке угол дома, афишная тумба, а на ней большими буквами: «ТОТО», «ЛОТО», «ТОТО»...
Тоже Будапешт. «Лото» — государственная лотерея, а «тото» — футбольный тотализатор. Правда, они есть и во многих других столицах, но нигде эти два слова не зовут вас так упорно и не встречаются так часто, как здесь. Венгры очень азартны. В специальных конторах
«Тото» вы можете узнать подробные данные о составе команд и различные прогнозы.
А вот детская железная дорога. По виду она ничем не отличается от прочих в других городах. Однако тут детская дорога работает, как настоящая. Она перевозит обычных пассажиров в парковом пригороде Будапешта.
На снимке подъезд клуба на скромной улочке, упирающейся в заводской корпус. Это клуб пенсионеров — одно из новшеств сегодняшнего Будапешта. Старики приходят сюда почитать, сыграть в шахматы, в карты. Здесь встречаются ветераны былых боев. Помню, я однажды спросил пенсионеров, собравшихся на спевку, не был ли кто из них в Красной гвардии.