Галопом по Европе

Я боялся, что супруги озябнут и совесть покусывала меня. Смущение мое усилилось когда они пригласили меня к себе.
Я оказался в небольшой квартире на четвертом эта. же. Изрядную часть стены занимал большой камин слишком громоздкий для скромного жилья.
— Видали древность? — бросил хозяин.
Это относилось, впрочем, не только к камину, в котором уже давно не пылал огонь, но и к железной печке, придвинутой к его дымоходу.
Однако и печка ест уголь с аппетитом. Накормить ее стоит четыре тысячи франков в год,— это больше половины месячного заработка Поля. О, он сейчас же возьмет карандаш и набросает семейный бюджет! Очень хорошо, что советский путешественник интересуется житьем-бытьем рабочих людей. А то ведь иностранцам обычно что нужно? Рестораны на бульваре Анспах, бельгийская кухня. Про них много рассказывают смешного, про иностранцев.
— Вообразите мсье,—сказала Мари,—один турист спрашивал у меня, как пройти к собору Парижской богоматери. Это в Брюсселе-то! Я, ей-богу, не вру.
За дверью кто-то хихикнул.
— Симона, не отвлекайся! — крикнула Мари. Между тем Поль уже начал подсчитывать. Сейчас-то
работа есть! Поль — электромеханик в гараже. Прежде он работал в семье один. Теперь и жена смогла получить место. Мари преподает в школе кройки и шитья. Правда, зарплаты хватает только на то, чтобы ей одеться, но все-таки подспорье. Всего Мари и Поль зарабатывают около десяти тысяч франков в месяц. Это неплохо — вдвое выше средней зарплаты бельгийского; рабочего.
Я спрашиваю Поля, чего и сколько можно купить на эти деньги. Он смеется. Странный вопрос!
— Ах, мсье, у нас прежде всего откладывают, а. потом покупают! На то, что остается.
В семье на учете каждый франк. Кто знает, надолго ли поправилась конъюнктура! Ведь и сейчас полная занятость не во всех отраслях производства. Объявлено же официально: пособия по безработице получают сто тысяч человек.
Значит, надо иметь сбережения на случай безработицы - это раз. На случай болезни, визита к врачу, на лечение, на лекарства, а они ох как дороги! — это два. На квартиру получше — это три. Не вечно же возиться с углем и мерзнуть! Понятно, квартира с центральным отоплением и побольше, с комнатой для дочери отнимет уже не пятую часть заработка Поля, как эта, а, наверно, треть.

..
Трудно представить себе, какая скрупулезная, жестокая экономия скрыта за опрятными фасадами. На стойку брассери редко когда упадет десятифранковая монета, в просторечии «тюнн», не учтенная заранее в статье расходов. Все это улица открыла мне не сразу, а лишь через несколько дней, когда я близко познакомился с ней и прислушался к ее языку. Сейчас я еще новичок в Брюсселе
Я разглядываю толпу, освещенные витрины, на которых выведены белой краской деды-морозы, рожде-ственские поздравления покупателям и обещания сюрпризов.
Молодая женщина в модных сапожках, с нейлоновой сеткой для покупок задержалась у витрины. Сюрприз, кажется, заинтриговал ее. Она потянула за рукав своего спутника, и оба вошли в магазин. За ними вошел и я. Вот он, сюрприз, — бумажная скатерть с узором. И цена подходящая. Столовое полотно надо поберечь.,.
Затем супруги заходят в кондитерскую и покупают фигурку святого Николая из медового теста. В эти дни, перед рождеством, из каждой сетки торчит божий апостол. Есть Николя огромные, с ребенка, есть и маленькие, с ладошку.
Пара, за которой я увязался, понукаемый застарелым репортерским азартом, одета отнюдь не бедно. Молодая женщина в щегольских сапожках, мужчина в модном коротком пальто. Он внимательно пересчитывает сдачу, аккуратно прячет монетки в карманчики портмоне!
А что, если заговорить с ними? Да, заговорить, откинув стеснительность иностранца! В конце концов это обычный корреспондентский прием, очень распространенный теперь: интервью с «человеком на улице».
И я решаюсь.
Оба очень приветливы. Узнав, что я русский, мужчина радушно улыбается.
— Значит, наш союзник!
Впоследствии я не раз слышал это. Русские были союзниками бельгийцев не только в последней войне, но и в первой мировой. И еще раньше, во времена Наполеона. То было очень давно, но народ ничего не забывает.
Женщина говорит:
— Вот где, наверное, великолепные рождественские елки — у вас в России! Не правда ли?
— У них есть и пальмы, — вставил муж.
— Конечно, Поль, разве я утверждаю, что одни елки! У вас холоднее, чем здесь, мсье?
Мне кажется, она была разочарована, когда я сказал, что в день моего отъезда из Москвы температура была приблизительно такая же, как здесь.
Мы стояли на улице.

Брюссель как-то сумел сохранить атмосферу домовитости и уюта.
А вот совсем уж что-то домашнее — облако пара над уличной плитой, запах сельдерея и еще чего-то. В кастрюле варятся с разными специями «мули» — черные раковины с моллюсками. Это, конечно, не пулярка по-брюссельски, зато дешево.
Тут же вы можете отведать «эскарго». Это большие морские улитки в раковинах, похожих на чалму. Извлекают улитку длиннозубой вилкой, держа раковину особыми щипцами.
А там, под тентом, жарятся ломтики картофеля — «фриты». Без них тоже немыслима брюссельская улица.
«Фриты» любят все. Это еда национальная. «Фритами» закусывают, «фритами» лакомятся, как конфетами. В дни забастовки, когда рабочему туже приходится затягивать живот, целлофановый мешочек «фритов» для него обед.
Людей на улице немного. Говорят, бельгийцы домоседы. И вот кого уж тут не встретишь, так это ребят школьного возраста, шатающихся без дела. Пробегут утром в школу, потом домой, только их и видели! По морозцу в коротких штанишках и гольфах. Синие от холода коленки привели бы в ужас некоторых наших мамаш...
Спускается вечер, тянет за собой мглу, поредевшую было за день. Движение становится оживленнее, машины цугом бегут за трамвайчиком, прямо по линии. Желтые фары пробивают зимний туман.
За витринами зажигаются елочки — маленькие, не очень яркие. Вспыхнула реклама банка. Молодая пара, оба красивые и веселые — катаются на роликах. Веселые потому, что знают, куда класть деньги. «Смотрите, как легко нам делать сбережения!» Так же легко, как скользить на роликах. Если верить плакату...

На роликах и без роликов

Бесшумно катается на роликах веселая пара. Но никто не смеется ей в ответ. Не у всех ведь есть волшебные ролики.
Приезжий не сразу уловит заботы и тревоги этой улицы, очень чистой и на вид зажиточной.
Правда, Бельгия слывет в Европе богачкой. Сюда и теперь еще текут сокровища Конго. Бельгийцам редко приходится оставлять родину в поисках работы. Бывает инженер едет за границу по приглашению. Это другое дело. А рабочих — итальянцев, испанцев, греков, даже французов — Бельгия сама с давних пор принимает со стороны. Сейчас обстановка неплохая, черный день как будто отодвинулся.
Но все-таки не исчез из вида.

Взгляд охватывает почти весь центр столицы, который лишь в одном месте раздвинут ворсистым черным коври ком,—то парк у королевского дворца. Воды совсем не видно. Единственная речка Брюсселя — узенькая Сенн — протекает за пределами центра. Речка не столь живописная, сколь деловая, обросшая портовыми кранами: ведь она соединяет столицу с сетью бельгийских каналов и с морем.
Без рек и каналов городу трудно быть красивым. Но бельгийцы постарались возместить этот изъян. Весь центр окружают и пересекают бульвары — Большие бульвары, как их неофициально окрестили бельгийцы бросив вызов Парижу. Но там мы опять окажемся под огнем рекламы и у барьеров с кричащими обложками. Нет, чтобы понять, в чем обаяние Брюсселя, лучше всего выбрать улицу более скромную, улицу, каких много.
Ну, хотя бы эту... Она неширока. По ней изредка пробегают маленькие, желтые, старомодные трамваи. Я Дома солидные, осанистые, им верных пятьдесят, а то и больше.
В отделке зданий нет южной пышности, но нет и холодной сдержанности севера. Орнамент не назойлив, сделан с хорошим вкусом. Гладкостенные небоскребы американского типа не вторглись сюда. Их вообще не много в Брюсселе.
То и дело попадаются укромные «брассери» — пивные и кафе, где, впрочем, тоже пьют пиво. Шесть-семь столиков — вот и все заведение. Обстановка традиционная темные, отделанные деревом стены, угловые диванчики, ветеран-буфет с дедовской кофейной мельницей. И радиола-автомат, которая за монетку негромко сыграет вам старинный фокстрот.
В Брюсселе ценят тишину. Ценят и прохожие, и водители. Трамваи скользят почти бесшумно.
Витрины бесхитростны, как лоток на сельском рынке. Они показывают товар лицом, без всяких затей. Все натуральное, никакой бутафории. Самый лучший окорок, самый сочный паштет на витрине, на цветной бумаге с махрами.
Кое-где заметишь автомат, отпускающий яйца, расфасованное масло. Это особенно кстати в воскресенье, когда все магазины закрыты.
Мы непременно постоим у зоомагазина. За стеклом на соломке весело возятся щенки. Клиент не спешит покупать: он сперва насмотрится, узнает, как щенок бегает, как он ест, какую прыть обещает в будущем.
Улица не торопит вас...
Вас не преследует назойливый городской шум, хотя вы находитесь в городе с полуторамиллионным населением, в столице передовой, индустриальной страны.

Нет, нельзя отнять Маннекена у Брюсселя! Тут он в своей семье.
Лучше всего навещать его в будни, когда улицы малолюдны. Удивительно по-домашнему выглядит Маннекен в такое время! Этот милый и ладный парнишка как будто спрыгнул с фриза на Большой площади или
шел с полотна фламандского живописца и выбежал на улицу поиграть.
Маннекен Пис — любимый сынишка Брюсселя, вечный малыш, которого одно поколение нежно передает другому.
Улица, каких много
Времени всегда в обрез, особенно у приезжего, который топчется на перекрестке с планом города в руках.
Мне хочется и побродить по городу и посидеть в кафе, побеседовать с брюссельцами, притом все немедленно. Я собираюсь найти участников Сопротивления. Стремлюсь увидеть, как брюссельцы развлекаются, как

живут. Вообще мне много, страшно много хочется
узнать.
Между тем я не видел еще и половины того, что положено приезжему. Это скверно. Я чувствую себя приблизительно так, как неподготовившийся ученик перед экзаменом. Вдруг спросят, был ли я у «Дворца
юстиции»?
— Э, да вы не видели Брюсселя! — воскликнет мой бывалый знакомый.
Что может быть ужаснее!
Решено: кафе может подождать до вечера, а я отправляюсь к «Дворцу юстиции», благо туман несколько рассеялся.
Купол «Дворца» виден издалека. Говорят, что в Европе из всех построек прошлого столетия нет ни одной хотя бы равной по величине «Дворцу юстиции». Красотой он, однако, не отличается — слишком тяжел.
Сооружали его, должно быть, с намерением поразите соседей — французов и немцев. И напрасно! «Дворец юстиции» явно велик для бельгийской столицы.
Идти сюда все же стоило, хотя бы ради панорамы открывающейся с площадки у подножия «Дворца» Здесь обрывистый край Верхнего города, то есть холмистой юго-восточной части Брюсселя. За вашей спиной лезет в гору улица От, что значит «Высокая” Что-то мне рассказывали о ней... Ах да, ведь именно там распространен курьезный говор, смесь фламандского и валлонского. Жители этой улицы составляют как бы особую народность в городе. В день святого Верхагена рабочие парни с улицы От задирают студентов, затевают состязания в юморе, дружеские потасовки...
Перед вами гребнистое море крыш, прорезанное шпилями. Вы узнаете белую башню ратуши.

Смеялись, читая «Похвалу глупости» — язвительную сатиру Эразма Роттердамского, отца гуманистов. Он сам жил некоторое время в брюссельском пригороде Андерлехт, и ветер заносил в его окно дым от костров инквизиции...
Нет, ни огонь, ни бедствия непрерывных войн, ни пытки не могли отучить людей смеяться.
Однако я, может быть, слишком серьезно представляю читателям Маннекена Писа — бронзового малыша. Что такое Маннекен Пис? Всего-навсего уличная шутка!
Да, шутка! Но попробуйте сосчитать, сколько разящих острот, сколько острых песенок подсказал Маннекен Пис, любимец брюссельской улицы!
Именитые заискивали перед ним. Людовик XV подарил ему шитый золотом костюм маркиза. Наполеон III прислал трехцветную ленту. Поток лукавых подарков не прекратился и в наши дни. Недавно, например, малышу преподнесли форму американского военного моряка...
Но куда больше он получил даров от простого люда от чистого сердца. В бурные дни 1830 года Маннекена одели в блузу ополченца. Зайдите в музей города, там находится весь гардероб мальчишки — около двухсот разных спецовок и форменных одежд. В день пожарников — в Бельгии со средних веков сохранили цеховые праздники — на кудрявой головке пострела сверкает медная каска. В день почтовиков он в черной куртке и фуражке и с сумкой на ремне.
Когда студенты справляют день святого Верхагена Маннекен с ними. И он носит кепку с эмблемой праздника (медаль, на которой изображена нога, дающая пинка толстому кюре). В списке преподобных угоднидков Верхаген, понятно, не числится: это святой пародийный, сотворенный студентами. Верхаген был основателем университета.
Маннекен в нахлобученной кепке стоит важно, словно принимая парад. Мимо него шагают студенты в шутовских рясах, несут плакаты с карикатурами на духовенство, кружищи для подаяний «на мессу в честь Верхагена» и лихо распевают:
А ну, камилавки сбивай, не жалей! Долой чернолобых, долой ханжей!
Вот где раздолье Маннекену! Он в песне, на плакате, он участвует во всех проделках.
Как-то раз ниша над бассейном вдруг опустела, Маннекен исчез. Забили тревогу. Полиция пустилась на розыски. Недели две горожане волновались за судьбу озорника. Нашли его в Антверпене: тамошние сту-денты приревновали Маннекена к брюссельцам, приехали ночью и увезли его.

Молодая изо всех сил старается унять дрожь...
Площадь не затихает и вечером. Уходит день, загораются невидимые, ловко спрятанные прожекторы. Сияние обнимает фасады прозрачной дымкой. Сквозь нее' белеет ратуша, каскадами плещет золото гильдий.
Я знаю, что приду сюда еще. И перед отъездом из* Бельгии брошу, по обычаю путешественников, монетку на мостовую Большой площади, чтобы когда-нибудь вернуться.
Знаменитый малыш
От Большой площади совсем недалеко до перекрестка улиц Дубовой и Банной, где стоит знаменитый Маннекен Пис. Это все еще старый центр Брюсселя; о современности здесь напомнит лишь автомат с жевательными резинками, прибитый к стене, да иногда щегольская машина, заплутавшаяся в кривых улочках и брезгливо фыркающая на подъеме.
Сюда не проникает шум городских магистралей, и в тишине вы ясно слышите звон воды. И только потом вы замечаете малыша, пускающего струйку. Он стоит в нише голенький, выпятив свой полненький бронзовый животик, усердно занятый своим неотложным делом. Вот уже триста лет, как звенит струйка.
Скульптор, придумавший этот озорной фонтан, вряд лИ предвидел будущее дитяти.
В близком соседстве с ним, на старых домах, водружены фигуры девы Марии и святых, но ни одно из этих изваяний не пользуется и сотой долей того почета, какой достался Маннекену Пису.
рассказывают, что некогда враги обступили замок графа Брабантского, охранявший дорогу на Брюссель. Защитники уже теряли надежду отбиться, когда из внутренних покоев выбежала нянька. Опять малыш, сын графа, намочил кроватку! «Маннекен пист!» — крикнула она графу. Воины расхохотались — до того это было неожиданно, трогательно неуместно. И, смеясь, со свежими силами, с криком «Маннекен пист!» кинулись в бой и отбросили врагов. Так, утверждает легенда, Маннекен спас Брюссель.
Никто, впрочем, не поручится, что скульптор знал эту легенду. Ее могли сочинить и позднее в оправдание дерзкой скульптуре.
Фанатики проклинали озорника, грозили разбить. Но его усыновили тысячи горожан. Пусть льет свою струйку, пусть издевается над ханжами!
Легче подавить бунт, чем погасить смех. А здесь, в Брюсселе, хлесткий галльский юмор соединился с суровой насмешливостью фламандцев. Люди смеялись, читая о похождениях Гаргантюа и Пантагрюэля — потешных героев Рабле, бичевавшего святош, крючкотворов, обманщиков в рясах.

Еще в 1302 году, в «день золотых шпор», отборная рать французских рыцарей пала под ударами простолюдинов. Но короли, графы снова и снова угрожали отнять городские вольности.
В XVI веке у народа новый враг. Испанский король Филипп, могущество которого в это время распространилось даже за океаны, посылает против непокорных войска и многопушечные корабли, инквизиторов и палачей.
На Большой площади резиденция герцога Альбы, Человек без дарований, но фанатически исполнительный, полный презрения к черни, идеальный слуга деспота, он гордится тем, что погубил больше ста тысяч людей. Палачи орудуют и под окнами ратуши. На железных остриях торчат головы казненных патриотов Эгмонта и Горна.
Фламандцы, валлонцы, голландцы не складывают оружия перед Испанией. Враги презрительно называют повстанцев гезами, то есть нищими бродягами.
Восстание не принесло полной победы. Маленький народ еще долго бьется в тисках, сдавленный сильными соседями.
Наместники Испании уступают место наместникам Австрии. Позже Большую площадь топчут гренадеры Наполеона, сказавшего как-то раз небрежно: «Вся эта страна не что иное, как наносы песка из французских рек».
Но вот рескрипты Наполеона сорваны казачьими пиками. Однако на пути к независимости, теперь уже недалекой, встала Голландия. Все земли фламандцев и валлонцев по решению Венского конгресса предоставлены ей.
Лишь в 1830 году, в жаркие августовские дни, на Большую площадь хлынули радостные толпы, провозглашавшие рождение нового государства.
Наступил мир. И надолго...
Но угроза на западе росла. В нашем веке мрамор ратуши дробили и пятнали войска кайзера Вильгельма и, наконец, гитлеровцы.
С болью представляешь себе флаг со свастикой над этой площадью — святыней нации,—часовых в грязно-зеленых шинелях, гестаповские мотоциклы...
Продавец цветов, седой толстяк в картузе, наверно, помнит то время. Возможно, он участник Сопротивления. Я расспросил бы его, но ему не до меня, так как цветы сейчас нарасхват.
В подъезде ратуши показались новобрачные. Это для них цветы на площади. Для них и мраморное кружево портала — чудесная рамка для первого семейного портрета. Щелкают фотоаппараты. Еще минутку! Еще! Молодым полагается не замечать мороза, но подвенечное платье все же слишком тонко.

Нет, холодный термин путеводителя — «памятник архитектуры» — никак не приложим к этому мирку прошлого, на диво уютному и приветливому при всей своей; сказочной декоративности. Живым теплом дышит старинная таверна, там и сейчас стучат пивными кружками.
Главенствует на площади ратуша. Она вся в кружевном мраморе. Внизу проемы аркады, а выше, между окнами, пилястры с тончайшей резьбой. Мрамор и сегодня свеж и юн. Не верится, что строительные леса сняты в 1454 году. Над пышным порталом тянутся вверх острые башенки и, как бы вырастая одна из другой, образуют мощный ствол, который силится достать до неба. Редко так буйно и смело проявлялась фантазия зодчих. Не ограничиваясь традиционной готикой, они: использовали и формы ренессанса, и даже мотивы Арабского Востока.
Справа от ратуши дворец графов Брабанта, слева и напротив — дома гильдий, кичащиеся своим богатством. Узкие окна дворца с тревогой взирают на соперников. А гильдейские дома словно купцы, одетые в самое парадное, назло вельможам. Так на площади длится молчаливый спор, давно прекращенный историей.
Однако вас пленяет не суровый дворец, а сооружения Брюсселя плебейского: их поразительная легкость при изобилии отделки, загадочные, овеянные легендами эмблемы ремесел.
Дом корабельщиков отличается форштевнем, выпирающим из фронтона; ниже извиваются лоснящиеся тела существ подводного царства. Дом галантерейщиков охраняет лиса, дом корпорации лучников — волчица. Дом голубя, дом павлина, дом летучего оленя...
Никто не скажет точно, что было когда-то на месте этих зданий. Наверно, под мостовой смешались с почвой остатки поселения бельгов — кельтского племени, упоминаемого в записках Юлия Цезаря.
Только в X веке поселение стало городом — цветущим и знатным. Совершили это превращение ремесленники, основавшие свои мастерские на перекрестке торговых дорог от Кельна и от Парижа к морю.
Это они, ткачи, кузнецы, корабельщики, создали Брюссель и всю Бельгию, издавна прозванную страной городов ,так рано и так бурно развилось здесь ремесло.
Большая площадь — шедевр, который создало несколько поколений.
И вот что еще поражает: чудо Большой площади сотворено в пору непрерывных сражений. Брюссель, Гент, Брюгге первыми в Европе начали борьбу с феодалами.

Нет, нельзя утверждать, что вся печать такова. В том же киоске я купил скромную, весьма благопристойную «Ле Суар» — газету для интеллигентных читателей. Она напомнила мне о юбилее Джузеппе Верди, посвятила ему интересную статью. «Ле Суар» не терпит у себя старлетт и гангстеров.
Есть печать и передовой общественности, озабоченной судьбами страны в атомный век, Но обступает вас, кричит вам в уши самая дешевая, самая многотиражная газетная продукция Брюсселя и Парижа. Именно ее языком разговаривает с вами улица.
«Марлон Брандо покидает Голливуд, так как шесть женщин требуют с него алименты».
«Чтобы не раздавить черную кошку на шоссе, три английских автомобилиста потерпели страшную аварию. Только кошка осталась невредимой».
Среди ярких обложек в газетном киоске вы заметите журнал «Гороскоп». Астрология опять в моде, предсказания звездочетов публикуются — притом без улыбки — во многих газетах и журналах. Даже в журналах, посвященных кулинарии, кройке и шитью и животноводству. Небесные светила советуют вам:
«Будьте осторожны в выборе знакомых, так как ваш успех в эти дни зависит от ваших связей. А вокруг вас есть люди, лишь притворяющиеся друзьями». Или: «Не поддавайтесь чужим влияниям, они могут помешать вам довести до конца дело, обещающее выгоды».
Однако не довольно ли? Идем дальше! И попробуем откинуть завесу печатной и рекламной мишуры, которая так мешает нам по-настоящему увидеть Брюссель и брюссельцев.
Да, идем дальше! Бросим только последний взгляд на Атомиум. Он еще виден, стальной великан. Определенно, есть что-то очень значительное, даже грозное в его величавом облике.
Цветы Брюсселя
На Большой площади, на заиндевелых плитках мостовой, в корзинах и железных чанах стоят цветы: красные и желтые тюльпаны, розы, крупная махровая гвоздика. Широкие зонты защищают их от студеного ветра.,
На площади ничем не торгуют, кроме цветов. Сюда нет доступа рекламе. Даже «Стелла Артуа» — вездесущая марка пива, даже фирма аперитивов «Ганчия» и те не осмеливаются закрыть своими плакатами хотя бы один лепной стебелек на фасаде домов Большой площади.
Ей нужны только цветы. Круглый год они здесь, и живые цветы издавна сдружились со сказочными зарослями на старинных зданиях, с гирляндами и гроздьям»! цветов вечных садов Возрождения.