Галопом по Европе

..
У себя на родине завод известен и... своим самодеятельным кукольным театром. Искусство исконно чешское! Кстати, чешский кукольный театр и зародился в Пльзене. Отсюда еще во времена господства австрийских императоров расходились по стране актеры-кукольники. Нередко по их следу рыскали жандармы. Но долго ли погрузить на тележку нехитрые декорации и фигурки из дерева! И в тот же вечер в другом селе поднимался крохотный занавес и рыцарь, вышедший из горы Бланик, возглашал:
— Жди своих сынов, чешская земля! Они оградят твое племя! Лютую казнь врагам несут их острые мечи!
В литейном цехе в обеденный перерыв и завязался разговор о кукольном театре. Это и понятно. Заводской театр получил премию на фестивале.
— Добыть премию там не так-то легко, — говорит пожилой мастер. — У нас в республике ведь больше двух тысяч самодеятельных кукольных театров, но наши всех поразили! Поставили комическую оперу. Куклы почти

в рост человека, и поют, представьте себе! Очень всем понравилось.
Обеденный перерыв кончился. Я прощаюсь: мне надо побывать еще на одном знаменитом пльзеньском предприятии — у пивоваров.

О пиве
По преданию, создателем пива был некий Гамбринус. Сперва напиток никому не понравился, хотя Гам-бринус выкатил бочку на площадь и угощал всех даром — для популяризации. Пиво и не стали бы пить, если бы дьявол, которому Гамбринус продал душу, не помог ему. Забравшись на колокольню, дьявол стал вызванивать такую музыку, что жители города пустились в пляс и, пока она не кончилась, не могли остановиться. Измученные, взмокшие, они кинулись к бочкам. С тех пор пиво всем полюбилось.
Еще в средние века в Чехии слагали вирши о пиве:
Коль болезнь согнула парня, Медицина — в пивоварне.
Раздавались и более трезвые голоса*
Кто Бахусу вседенно служит, Тот о сем впоследствии тужит.
Я прочел эти стихи в Праге на стенах старинной пивной, где по вечерам за длинными некрашеными столами сидят юноши и девушки, пьют густое черное пиво и поют песни о красавице Праге, лежащей в сердце Европы. Пивная существует шестьсот лет, и еще тогда большая часть чешского пива варилась в Пльзене.
В конторе пльзеньского завода «Праздрой», что значит «первоисточник», висит изображение Гамбринуса, сделанное известным, очень талантливым художником.

— Нет, касается, раз это несправедливо! — храбро ответил Юлиус.
Таким он остался на всю жизнь.
При Фучике на главной улице города был построен семиэтажный дом тусклого, пепельного цвета. Его башенка с часами видна издалека. Дом этот — память о правых социалистах, сидевших тогда в муниципалитете. Затеяв постройку, они рекламировали ее как величайшее благодеяние, обещали переселить рабочих из лачуг и казарм в центр города. Однако, когда дом был готов, квартиры роздали лидерам партии и чиновникам.
Жестокость хозяев, лицемерие их слуг — все это видел в промышленном Пльзене Юлиус Фучик.
— Мы помним его, — говорит мне старый мастер, жилистый человек с прокуренными дожелта зубами; даже плащ его пахнет табаком. — Фучик знал нашу жизнь. Хотите, о себе скажу... то, что ему рассказывал когда-то? Знаете, как я женился? Занял десять крон, чтобы снять комнату поприличнее на сутки — свадьбу справить. Был тут один человек, сдавал свою комнату для таких надобностей, а сам отправлялся спать к соседям. Обстановка у него — кровать железная да стул. Маловато! Обошли мы с молодой женой друзей — у одного стул попросили, у другого стол, у третьего зеркало. Так вот и собрали обстановку... на одну ночь. Я ведь семь лет был без работы. Семь лет! Поденщина иной раз подвернется — тюки таскать или битую птицу разносить из магазина клиентам. Так и перебивался, с бедой из одной миски хлебал.
Мы вошли в цех. Он быстро пошел по проходу, запахивая синий халат.
Видел бы Фучик, как эти люди, став свободными, трудятся сегодня!
Мы на заводе имени В. И. Ленина — бывшей «Шкодовке», которая когда-то десятилетиями работала для истребления людей, для войны. Здесь была отлита «Большая Берта» — гигантская пушка, стрелявшая в 1915 году

по Парижу. Отсюда, из цехов завода Шкода, черпала оружие гитлеровская Германия. Теперь завод, отнятый у торговцев смертью, впервые в своей истории работает для мира. Он выпускает электровозы, троллейбусы, генераторы, турбины, сложнейшие автоматические станки... Впрочем, чтобы перечислить всю его продукцию, потребовалась бы целая книга. Марку завода имени В. И. Ленина знают далеко за рубежами Чехословакии. Завод помогает странам Азии и Африки. Например, его насосы работают на полях Индонезии, качают, гонят по оросительным каналам воду Нила.

Некоторые, знаете, стесняются спрашивать, но это напрасно. Для того я и здесь, правда? Чтобы люди не забывали.
— Вы правы, — сказал я и крепко пожал ей руку.— Это нельзя забыть.
Провожая нас до порога, она бережно, неторопливыми движениями домовитой хозяйки набрасывала на витрины черную материю: щедрое солнце ярко заливало комнату.
Город юного Фучика
Юлиус Фучик родился в Праге, но девяти лет переехал с родителями в Пльзень.
Фучик, человек большого, отважного сердца, горевшего любовью к людям, вырос и возмужал в Пльзене, в «черной Плзне», как называют город чехи. Многие улицы здесь закопчены до угольной черноты. Лишенные зелени, пересекающиеся под прямым углом, они приводят или к заводскому корпусу, или к кирпичной ограде какого-нибудь предприятия. Трубы завода имени В. И. Ленина — бывшей «Шкодовки», трубы пивоваренного завода, бумажной фабрики, трубы, трубы... Среди них теряется тонкий стометровый шпиль старинного собора, один из самых высоких в Средней Европе. Кое-где увидишь древнюю башенку — остаток городских укреплений, но выглядит она здесь странно и как-то неуютно, словно Пльзень занял ее на время у Праги, чтобы показать туристам.
При въезде в город, над дорогой, щиток с надписью: «Пльзень приветствует дисциплинированного водителя». Истинно по-чешски звучит это деликатное, согретое юмором напоминание. Щиток висит в ветвях цветущих акаций, соединившихся над разогретым асфальтом. Словно откинув белый занавес из цветов, въехали мы в сегодняшний Пльзень.
Дым, въевшийся в стены, не отмоешь. Но рядом с хмурой рабочей казармой разбита детская площадка. Взлетает на качелях, хохочет славная девчушка в синем платьице. Жаль, Фучик не увидит ее... При нем здесь, на примятой траве пустыря, у биржи труда, помещавшейся в бараке, лежали безработные, ждали удачи. «Поваловна» — так называли это проклятое место.
При Фучике окраины Пльзеня — Скврняны и Цыганка — погрязали в бедности и темноте. Он знал это, в классе он делился завтраком с голодными товарищами. Бывшие его соученики вспоминают: Юлиус всегда был готов поддержать товарища, а когда чинуша-директор притеснял гимназиста из семьи рабочих, не боялся громко протестовать.
— Тебя не касается, — сказал ему однажды директор.

В музее дежурит женщина, еще не старая, но совершенно седая. На руке у нее, повыше запястья, синее шестизначное число, въевшееся в кожу: метка концлагеря. Его не смыть, так же как не вытравить из памяти то, что было. Елена Прошкова потеряла всех близких, два года томилась на фашистской каторге. Освободили ее советские воины.
Каждый день она Открывает музей, смахивает пыль с витрин, а когда солнце бьет на фотографии, бережно закрывает их черным крепом, чтобы не выгорели.
— Тихая была деревня, захолустная, — говорит она, вспоминая довоенную Лидице.—Даром что близко от Праги, а знали мы разве, что делается на свете? Ничего мы не знали!
Между тем факелы, спалившие Лидице, были уже зажжены. Империалисты вооружили Гитлера, он рвался на восток. В Мюнхене дипломаты Англии и Франции предложили правителям Чехословакии не сопротивляться фашистской агрессии, уступить им Судетскую область, без выстрела впустить германские дивизии. Советский Союз был готов выступить на помощь Чехословакии. Но чешское правительство отвергло эту помощь, оно предпочло сговор с врагами, позорный сговор за счет своей земли, своего народа. Это было в 1938 году. Потянулись годы фашистской оккупации. В застенках пытали лучших людей Чехословакии. Горела Лидице. Погиб от руки палача Юлиус Фучик.
Прошкова пододвигает нам книгу записей и убежденно говорит:
— Я не была бы здесь, если бы не знала, что нужна... Другие лидичанки на заводе, в госхозе... Там веселее, конечно. Но кому-нибудь из нас надо быть здесь, на пожарище.
В книге — записи на всех языках мира. Недавно приезжали делегаты из Англии. Они сказали, что в Англии рабочие готовят лидичанам подарок — тысячи саженцев роз. Розами засадить ложбину смерти!
Мы вернули книгу, Прошкова промокнула то, что мы написали, и сказала, прямо глядя на меня:
— У вас в России не одна такая Лидице.
— Да, не одна, — ответил я. Мы помолчали.
— Вы все посмотрели? Читать можете по-нашему, вам все понятно?
— Да, благодарю вас. А вы... вы сами были здесь в тот день?
Да, ее тоже разбудили прикладами, выгнали из дома. ^— Все помню. Как они нас, женщин, загнали в сарай, как детей отнимали, а один маленький мальчик кричал: «Мама, не отдавай меня!» Я всем рассказываю.

Перекресток, столб, ощетинившийся указателями, которые смотрят на все четыре стороны. Многие из деревень, названия которых проставлены на дощечках, лежат в ложбинках, и издали видны лишь сгустки красных черепичных крыш.
Обведя взглядом равнину, можно насчитать восемь-девять селений. Край заселен густо, ландшафт этот, с квадратами чистеньких, лишенных бурелома лесочков, с хохолками деревьев на покатых, гладко выбритых косилками холмах, формировался поколениями крестьян, подобно тому как поколения зодчих возводили пражский кремль.
На девятнадцатом километре от Праги на косогоре возникает автобусная станция; на навесе надпись: «Лидице». Поодаль, по тому же косогору, в три шеренги стоят дома. Видно, что все они построены недавно. Стены ярко-желтые, крыши ярко-красные. И тоненькие яблони в палисадниках все одного возраста; в этом году они дают первые плоды.
— Это новая Лидице. А прежняя была там, — говорит наш шофер Паличек, показывая рукой, и на лицо его набегает тень.
Прежняя была рядом, в ложбине. Окна новых домов смотрят на эту ложбину, туда, где нет ничего, кроме могильной насыпи и остатка кирпичной стены, заросшей травой. Фашисты заподозрили лидичан в связях с бойцами сопротивления. У этой стены гитлеровцы расстреляли сто семьдесят два человека — почти все мужское население деревни. Остальные девятнадцать лидичан работали в Праге и в Кладно, однако их разыскали и тоже расстреляли. Сто девяносто пять лидицких женщин были вывезены в концлагерь Равенсбрюк, из них сорок девять погибли от голода и в душегубках. Четыре женщины были беременны; их поместили в родильный дом, младенцев отняли и убили, а матерей заперли в концлагерь. Все матери были разлучены с детьми. После войны из девяноста восьми лидицких ребят только шестнадцать вернулось из лагерей и немецких кулацких хозяйств, куда их отдали в рабство.
Деревню Лидице фашисты разрушили и сровняли с землей. Оккупанты велели чехам забыть само название деревни, приказали стереть его с карт...
Мы пересекаем ложбину, над которой и сейчас словно нависла страшная пустота смерти, переходим по мосткам через сухое русло с белыми, как кости, камнями. В небольшом домике Лидицкий музей. Здесь хранятся остатки уничтоженного селения — обожженные пожаром жестяные номера домов, игрушки погибших детей, косы и топоры убитых отцов.

— Ест ли так, то забеспечиме, — говорит Коварж серьезно и исчезает в толпе.
Впоследствии скрипач смущенно рассказывал мне:
— И как они узнали? Не постигаю! Я ведь никому здесь ни звука... Везде, в каждой гостинице, меня ждали свечи и букет ирисов. Это просто трогательно...
Чехи не мастера произносить помпезные, витиеватые приветствия. Зато насколько дороже вот такое внимание к вкусам и привычкам гостя!
Впрочем, Национальный театр далеко не единственный в стране очаг музыкальной культуры. Количество оперных театров в Чехословакии выросло против довоенного вдвое. А сколько концертных площадок в од-

ной только Праге — в павильоне Бельведер, где некогда выступал Моцарт, в дворцовых садах на Малой Стране, только теперь открытых для публики!
Гораздо больше стало музыкальных школ — средних и высших. Чуть ли не в каждой деревне свой самодеятельный оркестр, чаще всего духовой.
Нельзя забыть и «Дивадло гудбы». В переводе это означает «Театр музыки». Название на первый взгляд странное, но в программе этого театра действительно нет ничего, кроме граммофонной музыки. Посетители
слушают ее, сидя в удобном зале в одном из пражских подземелий. Иногда концерт сопровождается кинофильмом. Техническое оборудование безупречно, и звучание симфонического оркестра, скрипки или рояля, голос певца, воспроизводятся со всей естественностью. Театр дает два сеанса за вечер — в пять тридцать и в восемь. Он стал крупным пропагандистом музыки, и не только в пределах столицы. Из здания на Оплеталовой улице во все концы страны отправляются сотни тысяч посылок с пластинками. Служба проката снабжает и индивидуальных заказчиков, и рабочие клубы, и местные «дивадла гудбы», возникшие в провинции. В горных долинах Крконош, на остравских шахтах, в селениях над Тиссой — всюду находят путь к сердцам Сметана и Дворжак, Чайковский и Римский-Корсаков, Моцарт, Брамс, Бетховен,
Лидице
На запад от Праги дорога идет по волнистой, почти безлесной равнине.
Шоссе прямое, асфальт чист, гладок, на нем, кажется, должны отражаться черешни, стоящие рядами по сторонам. Мальчик, забравшись на стремянку, срывает ягоды. Пожилая полная женщина в платке едет на велосипеде; к багажнику привязана корзина с черешнями, темно-красными до черноты.

На концерте, устроенном для сбора средств, дирижировал Бедржих Сметана. Последний раз в жизни, тяжело больной, глухой, он встал к пульту. Человек, слагавший в дни 1848 года песни для восставших, он теперь был среди борцов за национальную культуру.

Закладка театра была всенародным праздником. В фундамент здания положили камни, привезенные из Гусинца — с родины Яна Гуса, из Троцнова, где родился Ян Жижка.
Открылся театр опергым спектаклем — сметановской «Либушей». На сцене легендарная княгиня чехов Ли-буше предсказывает прекрасное будущее своему племени:
Народ наш чешский не умрет,
Он ужасы ада со славою переживет.
Как служение родному народу понимали задачу театра люди, давшие ему идейное и художественное направление: композитор Сметана, драматург Йозеф Каэтан Тыл, писатель Ян Неруда, занимавшийся и театральной критикой. Национальный театр с первых дней существования стал реалистическим. Две тысячи раз шла в нем классическая опера Сметаны «Проданная невеста». Героиня ее — простая крестьянская девушка, любящая, честная. Перед ее стойкостью терпит крах делец Кецал, сват, посланный богачом. Не все можно купить за деньги!
Зал театра скромен, он не обременен изобилием драпировок и люстр.
В театре много хороших голосов. Превосходно звучит оркестр. Приходит на память пословица: «Что ни чех, то музыкант».
А кто в зале? Зрители, каких почти не было в старое время. Многие из них приехали из рабочих районов Праги, за их плечами трудовой день у станка, у конвейера. Вот когда искусство стало в полном смысле слова достоянием народа!
Сегодня состав публики, однако, не совсем обычен. Много иностранцев. В ложе индуска в сиреневом шелковом сари. Рядом со мной скрипач из Москвы. Дело в том, что в Праге идет очередной музыкальный фестиваль — «Пражская весна». В программе фестиваля оперные спектакли и концерты. Они идут во многих театрах и концертных залах столицы и других городов.
В антракте я сталкиваюсь со своим другом чешским журналистом Коваржем.
— Просим вас,—удерживает он меня.—Один вопрос. Тен ваш соудруг...— И он называет фамилию московского скрипача, сидящего в зале в одном ряду со мной. — Правда ли, что он, возвращаясь домой после концерта, зажигает свечи, отдыхает от яркого электрического света рампы? И любит цветы? Ирисы?
— Кажется, да, — отвечаю я.

Но вот начали зажигать огни. Казалось, кто-то огромный швырял пригоршни крупных светляков. Не все они долетели до земли, не все падали в черную Влтаву, часть повисла на холмах, уже невидимых теперь, а один светил над всеми на шпиле кремлевского собора. И вдруг этот храбрый огонек и многие другие потонули, потому что из разных мест города вырвались снопы света, гораздо более яркого. Здания кремля и башни, замыкающие Карлов мост на правом и левом берегу, словно поднялись в воздух на вытянутых руках прожекторов. На башне, ближайшей ко мне, отчетливо обозначились лепные фигуры воинов, головы чудищ, сказочные птицы. Но и далекий дворец на кремлевском холме был озарен так сильно, что можно было пересчитать все окна на его фасаде, стеной опоясавшем вершину. Зрелище волшебное, незабываемое! Над живой, сегодняшней Прагой словно взмыла старая Прага, явилась из черноты прошлого, бережно поддерживаемая клинками прожекторов, напоминая традиции этого прекрасного города — благородные и мужественные.
В Национальном театре
Национальный театр стоит на набережной Влтавы. Когда я впервые шел к нему через мост, над водой висела туча белых чаек — быстрых и голосистых. Пражане бросали птицам кусочки хлеба, чайки, перевертываясь в воздухе, ловили их на лету.
Через день-два это крылатое множество, ежегодно по весне пролетающее через Среднюю Европу и спускающееся к Влтаве на отдых, двинулось дальше на север. Но величавая громада театра так и осталась в моей памяти в этой буйной, весенней вьюге.
Роль Национального театра в культурной жизни страны исключительна. Чтобы понять ее, необходимо вспомнить, в каком угнетенном положении была чешская нация.
Театр ведет свою историю с 1883 года. До этого времени голос чешского актера, говорящего на родном языке, очень редко раздавался со сцены. Австро-венгерская монархия душила искусство чехов, их школы, их язык, силилась германизировать славянский народ.
Над сценой театра начертано: «Нация себе». Создание театра не могло быть делом одного человека или группы людей. Строил его весь народ. Не было города, не было села, где бы не собирали денег на постройку. Народ единодушно боролся за право иметь свой театр, и императорская власть вынуждена была уступить.

Но чешская легенда о Брунцвике имеет другой конец. У Брунцвика была невеста в Праге, и он отказался жениться на принцессе. Разгневанный король запирает его в темницу; однако с помощью своего волшебного меча Брунцвик освобождает
А

ся от оков и спешит на родину. Тут, в родной Праге, свадьба.
И еще говорят: меч Брунцвика замурован в кладке моста. Когда чехи будут в смертельной опасности, меч сам вырвется наружу и взнесется в воздух. В то же время распадется гора Бланик и выйдет на свет заколдованное войско, скрытое в ее недрах. Меч Брунцвика острием укажет воинам врага, поведет их в победную битву.
Шестьсот лет! Уважением проникаешься к этим камням, по которым ходил Тихо Браге, вычислявший движение небесных светил, шел на проповедь обличать жестокость богатых и знатных магистр Ян Гус.
— Берегитесь, хищники, обдирающие бедняков, убийцы, злодеи, не признающие ничего святого!
Гуса слышала вся Чехия. Инквизиторы в 1415 году сожгли его на костре, но искры от этого костра разлетелись по всей стране и пламя гуситских войн охватило Европу. Вооруженные крестьяне и ремесленники вступили в бой за свободу.
Кажется, зажмурь глаза — и сквозь плеск Влтавы и глухие шумы вечернего города услышишь грохот военных повозок и звон шагов отважного гуситского воинства.
Много видел этот мост. Здесь сражались на баррикадах повстанцы 1848 года. Сюда падали австрийские ядра: императорские войска заняли гору Петршин, возвышающуюся над Прагой, и оттуда стреляли по городу. Быть может, тут, на баррикаде, дрался плечом к плечу с чешскими друзьями М. А. Бакунин.
Древние камни моста прочны. 9 мая 1945 года он, не дрогнув, принял советские танки армии маршала Конева, вступившие в Прагу. Весна была тогда необычно

ранняя, уже цвела сирень, и душистые ветви ложились на броню танков, разогревшуюся от долгого и трудного похода из-под Берлина. Первый советский танк, вступивший в Прагу, остался здесь; его подняли на пьедестал и сделали памятником. И теперь, в весенние дни, его броню украшают цветами.
...Я стоял на Карловом мосту у каменного парапета. Сумерки сгущались, вода Влтавы чернела, и уже смутными стали очертания горы Петршин и другой, ближайшей к мосту вершины, увенчанной дворцом и храмами пражского кремля.

Она залилась румянцем и долго не могла ничего ответить, потом выпила стакан воды.
— Напишите домой, родителям. Из вашей деревни, наверно, не было ученых, — сказал я.
— Ну, какая я ученая! — замахала она руками.— Нет, нет... Я не представляю... Ученая? Нет, нет, где мне. Скажите, а он это... вполне серьезно? Ах, что я говорю, Ламач всегда серьезен, у нас девушки даже боятся его. Н-но...—и она вспомнила об уроке.—Что вы читали сегодня в газетах?
На Карловом мосту
Карлов мост, построенный в XIV столетии и украшенный старинными изваяниями, известен далеко за пределами Праги. Он описан во всех путеводителях. Он изображен на открытках, портсигарах, деревянных ларцах, фарфоре, стекле, даже на галстуках.
Однако прелесть этого древнего сооружения раскрывается не сразу. Вначале, с первого взгляда, оно может показаться театральной декорацией. Надо прийти сюда на склоне дня, когда редеют прохожие, машины, а вода бегущей внизу Влтавы начинает темнеть. Прийти, остановиться у каменного парапета и прислушаться. Да, именно прислушаться. Легенды, исторические события предстанут здесь перед вами в новых красках. Кажется, камни моста повествуют о прошлом.
Шесть веков стоит мост. Секрет его прочности будто бы в том, что в раствор, скрепляющий камни, добавлен яичный белок. Тысячи подвод с яйцами двигались в Прагу, на стройку моста. В одном дальнем городе решили сварить яйца, чтобы они не испортились в дороге. То-то было потехи, когда прибыли возы с крутыми яйцами!

Но вот не легенда, а правда. Правда, которую пытались замолчать некоторые ученые на Западе. Славянская Чехия занимала в отношении техники передовое место в средневековой Европе. Прага показывала образцы строительного искусства. Она первая в Европе замостила улицы. В Лондоне каменные мостовые появились сто лет спустя.
На выступе мостового быка, над самой водой, статуя рыцаря с копьем. Это Брунцвик. Легенда говорит, что Брунцвик вырос в Праге и в молодые годы отправился по свету наказывать злых, защищать обиженных. В тридевятом царстве он убил в жестоком бою дракона, державшего в плену дочь короля. Обрадованный король, как полагается в сказках, предложил принцессу Брунцвику в жены. На этом веселой свадьбой и заканчиваются обычно такие истории.