Галопом по Европе

Действительно, где найдешь лучшее место для европейского Совета угля и стали, как не в маленьком, никому не опасном Люксембурге!
Что касается самой стали, то ключ Мелузины — вот он, над долиной, отовсюду видный и всем доступный. В юбилейных речах указывалось не раз: уж теперь-то, ко второму тысячелетию, богатства страны во власти народа.
Но почему же не все, далеко не все радуются? Нотки недовольства звучали и в дни юбилея, омрачая за планированное ликование. А недавно новая неприятность! Левые партии получили много голосов на коммунальных выборах.
Значит, недовольных становится все больше. Их не утешает даже хорошая конъюнктура на рынке стали. Конъюнктура не вечна, повороты ее неисповедимы.
Беспокоит люксембуржцев и рынок на площади, перед ратушей, где торгуют съестным. Цены на мясо, на масло, на овощи растут. Женщины передают друг другу будоражащие слухи: скоро и купить будет нечего, крестьяне бастуют.
Правительство в тревоге... Газеты полны сообщений о переговорах с делегациями крестьян. Деревня требует повышения закупочных цен, снижения пошлин на продукты, вывозимые за границу. Люксембург всегда продавал соседям ветчину, сало, вино, саженцы цветов, и продавал с выгодой.
Хозяйствуют фермеры лучше, чем прежде. Усиленно пропагандируется «фамилиенбетриб» — выполнение всех работ силами семьи, без найма батраков. Дорого они обходятся, да и найти умелых людей не так легко! Фермер старается не отделять женатых сыновей, не дробить свою землю. Участки выросли, много средств вложено в механизацию. Фермы сделались по существу заводами сельскохозяйственной продукции. Машины приобретены в рассрочку, крестьяне задолжали банкам. Все надежды на удачный сбыт... И вдруг нагрянула беда: конъюнктура изменила деревне.
Главари «Общего рынка» заявили прямо: в страна западной части Европы восемь миллионов крестьян лишние. Не один Люксембург страдает от падения цен от сужения сбыта, плохо приходится и Голландии, и Бельгии.
Может быть, правительство поможет крестьянам Надежда слабая: бюджет слишком отягощен новым статьями расходов, например на армию. «Люксембурге Ворт» взахлеб описывает смотр люксембургского артиллерийского батальона, учиненный американским командованием. Ведь батальон этот — часть пятого корпуса войск США, расположенного в Европе. «Церемония была четкой, как хорошо отрепетированный балет»,— восторгается газета.
Однако этот «балет» обходится недешево. Левая печать с горечью напоминает: в угоду НАТО Люксембург утратил свой традиционный нейтралитет. Под флагом «защиты от коммунизма» введена воинская повинность.
Сейчас в крепости над Альзетой нет чужеземных солдат, но народ понимает: есть оккупанты и без оружия. Задолго до того как загремели залпы второй мировой войны, люксембургская сталь была подчинена трестам Германии. Ныне среди чужих рук, протянувшихся к ней, есть и западногерманские...
Ключ Мелузины сияет над Альзетой, но он обольщает только наивных. Скрывать правду нынче трудно. Народ видит, что АРБЕД породнился с монополиями ФРГ, Бельгии, Франции, которые дают Люксембургу уголь, видит и главных управителей европейской стали — за океаном.
Обо всем этом прекрасно рассказал Жан Килль в своей книге «Тысячелетний Люксембург. Откуда и куда?». Килль — коммунист. Он подготовил к юбилею страны солидную, строго научную книгу об истории своей родины. Сам факт выхода такой книги, написанной коммунистом, весьма знаменателен.
Куда же идет Люксембург? История жестока к маленьким народам. Есть ли у него будущее? «Да, есть,— отвечает талантливый историк-коммунист,— но для этого люксембуржцам самим надо распоряжаться своей судьбой». Жан Килль ратует за сплочение всех прогрессивных сил, он призывает к проведению миролюбивой, подлинно национальной политики.
Мы покидаем Люксембург. Наш автобус снова стоит на границе. Велено подождать.
— Спросят, не везем ли вино, — говорит водитель Лоран.— Был такой случай. Остановили машину, осмотрели ее и обнаружили десятка два канистр. Поднял пограничник одну — тяжелая. Что там? Хозяин машины объясняет: был в Эхтернахе, молился чудотворцу Виллиброрду и набрал там святой воды. Стражник
??

??

Впечатление кабинетности литературы, ее слабой связи с народом усиливается подчас «малокровным», выученным языком.
Недаром Аугуст Лиш, писавший и по-немецки, и по-французски, всегда переходил на родной летцебургеш, когда брался за сатирические стихотворения. Как остроумны его шаржи на тщеславных мещан, чиновников, заменяющих дело праздной болтовней, политических фразеров!
И ведь многие писатели, обращаясь к темам из народного быта, пользуются летцебургеш — родной речью народа.
Конечно, нельзя отгораживать культуру маленького Люксембурга от высокой культуры соседей. Но я не уверен, что летцебургеш непременно должен быть уже сейчас филологическим памятником, «загадочным обелиском».
Шаг во второе тысячелетие
Не так давно, весной 1963 года, Люксембург отпраздновал свое первое тысячелетие. И стало быть, шагнул во второе...
Эмблемы страны, зажженные по случаю торжества, сверкают в столице и поныне. С моста хорошо видны зеленые очертания змеи — Мелузины,—свернувшейся на утесе над Альзетой, и светящийся золотой ключ, который, как известно, открывает счастливцу все богатства страны.
К юбилею Жоржем Эразмом была написана комедия «Мелузина». Действие протекает в наши дни. Мелузина вышла из своей скалы в облике яркой, модно одетой блондинки. За ней ухаживают три туриста, три молодых лоботряса: француз Жако, итальянец Пеппино и американец Боб. Автор никого не щадит, и меньше всего Боба. Боб соблазняет Мелузину жизнью за океаном, в Калифорнии: «Мы станем анонимно выписывать новинки спирто-водочной фирмы и открыто примкнем к религиозному движению».
Пустоголовые ухажеры надоедают Мелузине, она гонит прочь всех трех и возвращается к своему верному, любящему Зигфриду.
Все события остроумно комментирует Сатана, занятый похищением душ. Нет, он не требует отделения церкви от государства. Он отнюдь не «красный». Напротив, под занавес он восклицает:
«Да здравствует общий рынок! Да здравствует Европа! Да здравствует прогресс!.. Вперед, за мной, вся дьявольская сила!»
Языком буффонады говорит истина. Страна Мелузины вряд ли когда-нибудь выслушивала столько комплиментов, столько любовных признаний, как теперь. Кругом подхвачены пущенные кем-то слова: «Если бы Люксембурга не было, его пришлось бы выдумать».

Старый Бернд начал пить, хозяйство рушится и наконец идет с молотка. В этот день Бернд как будто трезвеет, он даже пытается, собрав все свои деньги, купить землю, вернуть ее. Но денег не хватило. Бернд кончает с собой.
В отличие от Эрпельдинга Йозеф Функ — писатель-горожанин. Своего героя он увидел на окраине столицы. Это бедный мусорщик Штеллер. Штеллер заболевает туберкулезом и попадает в больницу. Врач Эммель пытается вылечить не только тело, но и озлобленную душу больного. Но напрасно! Штеллер убегает из больницы. Он умирает дома, на убогой постели, сожженный болезнью и яростью своего протеста.
«Судьба маленького человека» — так назван этот роман, завершенный незадолго до второй мировой войны.
После войны вышел сборник Функа «Бастилия». В своих рассказах писатель защищает человека от тирании в разных ее проявлениях, от ханжества. Мета, героиня рассказа «Недостойная», кончает с собой, потому что ее затравила клевета и даже ее любимый отвернулся от нее. Здесь бастилия ханжества. В рассказе «Грех Хильды Мюллер» описывается немецкий городок, отравленный ядом расизма, который губит все лучшее в человеке, делает его лжецом, хищником, убийцей.
После войны часто стали появляться книги об оккупации и борьбе против гитлеризма. В журнале «Рап-пель» — ежемесячнике Лиги заключенных и ссыльных антифашистов — недавно напечатан роман Эмиля Хеммена «Выбор». В нем рассказывается о всенародном Сопротивлении. Роман автобиографичен: Хеммен сам был в числе тех юношей, которые отказались служить в армии Гитлера и ушли в партизаны.
Под стать ли литература Люксембурга своему читателю, поспевает ли она за ним? Правда, страна развивалась с запозданием и ее миновали многие большие социальные пострясения.
И все-таки...
Уже почти полвека прошло со времени выхода «Бернда Бихеля» Эрпельдинга, а тема родной земли почти не имела продолжателей. Крестьянин фигурировал в сказках, в идиллиях, в юморесках, а социальный роман из быта деревни угас, едва обозначившись. Рабочий, если судить по книгам, и вовсе не существует как большая и растущая сила в стране. Подлинный Люксембург, плавящий сталь, рубящий лес, Люксембург — садовод и винодел, Люксембург, обеспокоенный проблемами защиты мира и суверенитета, предстает на печатных страницах смутно или отрывочно, как на осколках зеркала.

Однако Роданж удержался от простого пересказа. Его Ренерт, владыка Лев, волк Изегрим и другие участники символического действа стали жителями Арденн, люксембуржцами. Роданж по-своему изобразил их характеры, дополнил традиционный сюжет эпизодами, которые прямо перекликались с местной злобой дня.
Лира Роданжа гражданственна. В облике лесных животных грызутся между собой политические дельцы Люксембурга, поощряемые Германией, Францией или Бельгией.
Но расцвет национальной культуры длился недолго. Теперь книга на летцебургеш появляется очень редко. На летцебургеш можно встретить лишь статью в газете да рассказ или стихотворение в каком-нибудь журнале или альманахе.
Один знакомый, которому я поведал свои злоключения у обелиска Диксу и Ленцу, сказал:
— Ничего удивительного! Скоро вообще вся литература на нашем родном языке станет таким памятником, загадочным не только для приезжих, но и для нас...
В нашем столетии окрепла литература на государственных языках — немецком и французском. Немецкий понятнее народу, его лучше усваивают в школе. На нем печатают почти все газеты и большинство книг.
Однако люксембуржцам с давних пор больше по сердцу Франция, и интеллигенция тянется к культуре французской. Тут не мудрено растеряться.
В декларации Общества литераторов, пишущих по-французски, говорится, что употребление этого языка способно даже «оградить от исчезновения наши национальные особенности». Казалось бы, уж такой цели скорее отвечает летцебургеш. Но нет, он нынче не в чести. Раскрываю альманах общества. Он рассказывает о Лафонтене, о пребывании в Люксембурге Расина и Наполеона и меньше всего о самом Люксембурге и его особенностях.
Самым выдающимся люксембургским романистом считают Эрпельдинга. Выходец из деревни, он мечтал написать Книгу о родной земле, Книгу с большой буквы, о самом прекрасном, о самом дорогом. Лучший его роман — «Бернд Бихель» — вышел в 1917 году на немецком языке. Содержание книги трагическое; впечатление усиливается еще от того, что суровый быт людей дан на фоне подчеркнуто красивого ландшафта.
Церковь и земля — вот весь мир героя романа Бернда Бихеля. Чтобы не дробить земельный надел Бихелей, он женит сына на дочери своего брата. Но семья вырождается без свежей крови, дети-близнецы родились слепыми.

Выручил меня только седьмой прохожий — благообразный старец в длинном пальто, высокий, большелобый, с добрыми покорными голубыми глазами.
— Это памятник нашим классикам — Диксу и Ленцу. Дике и Ленц,—повторил он отчетливее,—разрешите, я покажу вам, как пишется.
Он нежно взял у меня блокнот. Его явно обрадовала возможность сообщить приезжему эти имена.
Сейчас, когда я пишу эти строки, передо мной на столе лежит стопка книг, присланных люксембургскими друзьями. Эти книги рассказали мне о поре, которую можно назвать золотым веком в истории культуры страны,— середине и второй половине XIX века. Только что обретена независимость, бурно развивается национальное самосознание. Отпрыск зачахнувшего дворянского рода Эдмонд де Лафонтен — псевдоним Дике — восхитил сограждан своими стихами о родной природе, о сельском быте. Дике собирал пословицы, легенды. Его пьеса «Долговая квитанция» дала старт национальному театру. Артисты впервые обратились к зрителям на их родном языке.
Долговая квитанция — орудие шантажа в руках бесчестного богача. Напрасно доверилась ему бедная вдова: долг заплатила, а расписку взять постеснялась. Теперь богач требует красавицу — дочку вдовы. Он грозит разорить их вконец, если ему откажут. А девушка любит простого трубочиста...
Популярность завоевали и сборники стихов и песен Мишеля Ленца. Ему, скромному сыну булочника из переулка Трех Королей на окраине столицы, принадлежит честь создания люксембургского национального гимна «Онс Хемехт» — то есть «Наша родина». Многие песни Ленца звучат и поныне.
Дике и Ленц — организаторы первых в стране литературных журналов. Оба вошли в историю как основоположники национальной литературы в независимом Люксембурге.
Золотая пора выдвинула множество одаренных людей. В сущности диалект заслужил тогда звание языка.
В 1872 году появился «Де Ренерт» — поэма техника-строителя Мишеля Роданжа. Со времени «Сказания о Иоланде» еще ни разу не выходило такого крупного поэтического творения люксембуржца.
«Ренерт» значит «лиса». В поэме действует Рейнеке Фукс, герой германского фольклора, не раз оживавший и под пером литераторов. Гениальнейшее воплощение хитрого, ловкого Рейнеке дал Гёте. Именно его поэма и повлияла больше всего на Роданжа.

Его музыкальные программы очень популярны в Европе. В Люксембурге есть хороший симфонический оркестр, струнный квартет, с успехом гастролирующий сейчас в Париже. Вот, пожалуй, и все.
— Да, национальная культура в упадке,— говорит один из журналистов.— Однако надо ли сожалеть об этом?
— Но ведь ваша нация живет и хочет жить, — откликается Ааду Хинт.
Журналист разводит руками.
— Мы очень, очень маленькие...
Пресс-конференция принимает характер несколько необычный. Завязывается дискуссия. Мы вспоминаем Сулеймана Стальского, Расула Гамзатова. Они пишут на языках очень малых народов, но голоса этих поэтов слышны очень далеко. Приводим в пример наши автономные республики, которые как раз в последние десятилетия бурно развили свою культуру.
Значит, наше время вовсе не обрекает на гибель культуру маленькой, пусть даже очень маленькой страны...
Загадочный обелиск
Из всех миниатюрных, уютных площадей столицы мне больше всего нравится пляс д'Арм — Оружейная. Она вся на холме. С улицы, расположенной внизу, туда поднимаешься по старинной лестнице, парадно украшенной каменными вазами. Как мосты слишком велики для города, так и лестница кажется чересчур большой для площади, на которой, однако, уместились и сквер, и беседка для оркестра, и площадка для гуляющих.
В теплые летние вечера вокруг музыкантов прохаживается чуть ли не весь Люксембург.
В уголке площади не сразу заметишь невысокий, скромный обелиск с знакомой надписью: «Мы хотим остаться такими, какие мы есть». На постаменте выбиты чьи-то два лица, имен их я не обнаружил. Кто же они?
Авось прохожий поможет мне. Добродушный, пахнущий духами господин с бархатными черными усиками охотно остановился, чтобы потолковать с иностранцем.
Что это за памятник? Позвольте, позвольте, мсье... Видите, наш девиз! Забавно, не правда ли? Попробуйте-ка остаться таким же, когда все в жизни меняется. А? Женщина, которая вам нравится, завтра уже не та... Ох, не та... Не правда ли, а? Ах, да, вы насчет обелиска! Очевидно, поставили в честь независимости или чего-нибудь в этом роде...
Он зашагал дальше, а я обратился к даме в пенсне.
— Право, не могу вам сказать, — сказала она, смерив меня внимательным взглядом.
Не мог ничего объяснить и подросток-старшеклассник в нейлоновой курточке, с непокрытой, коротко остриженной головой, Я остановил еще нескольких человек — и тот же плачевный результат.

Очень много хотелось узнать от нас представителю коммунистической «Цайтунг вум летцебургер воллек».
Один вопрос журналистов нас даже немного удивил: как в Советской стране разводятся?
А проблема нешуточная. В Люксембурге развод хотя и разрешен законом, но требует такой долгой процедуры, а главное, так затруднен противодействием церковников и ханжей, что «свобода личности» и тут лишь на словах.
Но вот настала и наша очередь задавать вопросы. Первыми накинулись с расспросами грузинские товарищи и Ааду Хинт. Как развивается национальная культура Люксембурга? Что нового в литературе, в искусстве?
Возникло замешательство.
— Мы маленькая страна, — услышали мы.
Ааду Хинт пришел в недоумение. Эстония тоже невелика, и тем не менее... Тотчас сравнили тиражи. В Эстонии тираж в сорок тысяч уже никого не удивляет. Это выходит один экземпляр на двадцать два человека. А в Люксембурге? Ничего похожего: одна книга приходится на тысячу, на восемьсот человек.
Впрочем, издательства тут слабые, талантливые люди печатаются большей частью за границей, многие из них покидают родину.
Стали называть имена известных люксембуржцев. Некоторые мне были уже знакомы.
Художник Йозеф Куттер полжизни провел за границей. Картины его разбросаны по галереям многих стран. Я видел в Антверпене одного из его клоунов. Человек в цирковом наряде лихо растягивает меха аккордеона, а лицо его закрыто мертвенно-белой маской. Но и не видя лица, угадываешь: человеку невесело. Тощая, угловатая фигура как бы изглодана, изломана душевным томлением. Куттер оставил после себя серию клоунов — пятнадцать полотен, и на каждом белеет маска. Его биографы пишут, что картины автобиографичны, что бедный, бродячий клоун — это сам художник. Он угождает толпе за кусок хлеба. Свои подлинные чувства и мысли он скрывает — публике это не нужно, да она и не поймет...
Очень многие художники, писатели, артисты, не говоря уже о людях науки и техники, потеряли всякую связь с родиной. Другие страны усыновили их, одарили славой. Лишь справочники напоминают по обязанности: «родился в Люксембурге». Национальная культура разрушается и, чем дальше, тем сильнее. Да что Люксембург, если даже соседняя Бельгия затоплена книжной, зрелищной и кинопродукцией крупных держав и почти лишилась своей кинематографии! Хорошо еще, что у Люксембурга есть свое мощное радиовещание.

Горе крамольникам! Ведь даже «рационализм XVIII века» поныне предается здесь анафеме...
Лицом к лицу с прессой
Случилось так, что нам довелось встретиться с одним из сотрудников католической «Люксембургер Ворт».
По случаю нашего приезда была созвана пресс-конференция. Ведь событие небывалое. Группа советских писателей!
Я никогда не выступал на пресс-конференциях. По неопытности я подготовил длиннющую речь. На пути к загородному замку, где помещается советское посольство, я пытался ее даже вызубрить.
Однако, когда мы очутились в гостиной лицом к лицу с шестью любопытными и нетерпеливыми журналистами, мне показалось неуместным произносить перед ними мое громоздкое и скучное приветствие.
Я сказал лишь несколько фраз. Государства бывают и большие, и маленькие, народ же всюду велик. Об этом думаешь и здесь, в живописном Люксембурге, в стране замечательных тружеников и храбрых борцов Сопротивления фашизму.
Мне кажется, это понравилось.
Затем начался оживленный разговор. Сотрудник «Люксембургер Ворт», очень корректный и как будто немного растерявшийся среди стольких безбожников, осведомился, может ли гражданин Советского Союза издать свою книгу за собственный счет.
Я ответил, что у нас это не принято. Автору нет надобности тратить свои деньги: к его услугам многочисленные издательства. И еще до печати он может обнародовать свое творение устно, — скажем, на литературном вечере. И выслушать критику...
— У нас каждый может сам издаваться, — заметил журналист. — Не кажется ли вам, что это более демократично?
— И деньги есть у каждого?
— К сожалению, нет,—и мой собеседник скорбно вздохнул.— Но вот одному моему знакомому удалось добыть средства, и он выпустил книгу стихов. Правда, кончилось печально. Он страшно прогорел. Никто не покупает...
Я признался, что не испытываю тяги к такой «свободе личности». Рупор католицизма пожал плечами.
— Риск неизбежен, — произнес он смиренно, тоном фаталиста.
Едва успевала отвечать на расспросы Юлия Друнина. Участница войны, фронтовая санитарка, ставшая видной поэтессой, она была «звездой» вечера. Особенно заинтересовался ею корреспондент бойкой, броско иллюстрированной газеты «Репюбликэн Лоррэн». Эта газета выходит за рубежом — во Французской Лотарингии — в двух изданиях: местном и для Люксембурга.

..»
Это из той же «Люксембургер Борт» — органа правящей католической партии. Передовая рекомендует, проводя мирную политику, ограничиться «принципом христианского милосердия».
Разумеется, газета постоянно помнит и о сатане. Из другой статьи мы узнаем, что сатана требует —: о ужас! — отделения церкви от государства.
На третьей странице статья постоянного корреспондента при папском престоле. В ней сообщается о выходе в свет священных книжек-картинок, «рассчитанных на психику детского возраста». Тут же отчет о заседании совета многочисленных христианских профсоюзов, охвативших все отрасли труда.
На шестой странице мы узнаем, что ремесленники-металлисты столицы отметили свой цеховой праздник — день своего патрона святого Элигия.
После богослужения в честь патрона участники в основном владельцы мелких мастерских — направились из церкви в ресторан отеля «Альфа» на традиционный обед. За столом почетных гостей заняли места представители правительства, союза кустарей, Промыслового банка и прочие уважаемые люди.
Цеховых праздников в Люксембурге много.
Патрон охотников — святой Губерт. Его день — 3 ноября, и поэтому ноябрьская сессия парламента может состояться лишь в первый четверг после этого праздника. Обычай зародился в прошлом веке, когда, говорят, чуть ли не все члены парламента увлекались охотой...
Церковь поистине вездесуща. Она выступает и блюстительницей национальных традиций, часто очень красочных и популярных в народе.
Конечно, и в Люксембурге верующих становится меньше, но это пока не слишком огорчает духовных пастырей. Католическая церковь привыкла попросту подчинять. А средства подчинения у нее испытанные, разнообразные, и нет такой области жизни, в которую они бы не проникли.
Церковь действует через католические профсоюзы, католическое общество социальных проблем, вербующее интеллигенцию, пропагандистские группы Католического действия, католические скауты, — всего не перечислить...
Отцы иезуиты по-прежнему обучают молодежь в своем колледже Атенеуме, основанном в XVI веке при испанском короле Филиппе и герцоге Альбе.
Все школы страны находятся под надзором церкви. Получить место учителя возможно только по ее рекомендации. Классные дамы — монахини зорко следят за учащимися.

— Ах, господа, как жаль, что вас не было в воскресенье! Да, да! Очень жаль, вы много потеряли. Какой был праздник! Приехало пять епископов! Я не преувеличиваю, господа!
Обо всем, что мы «потеряли» в воскресенье, было подробно изложено на двух полосах «Люксембургер Ворт», самой крупной газеты в стране. Мы прочли, что в соборе при огромном стечении народа состоялось освящение нового алтаря. Газета поместила фотографии пяти жизнерадостных епископов. Глядя на них, я вспомнил сельского кюре, который встретился нам вчера. Он хлопотал у придорожной статуи девы Марии: сметал мусор с подножия, выбрасывал из букетов, возложенных верующими, высохшие цветы.
— Э, я ведь безработный! — сказал он нам.— Некого крестить, ей-богу! Есть у фермера один сын, и больше не хочет. На что, говорит, мне еще? У меня конвейер на скотном дворе. А сына, думаете, я крестил? Ничего подобного, дети нынче в городе появляются на свет, в родильном доме. В городах их и крестят. А разве теперь слушают проповеди, как прежде? Как бы не так! У молодежи кино да танцы на уме.
Жаловался он весело. Наверно, дела у него все-таки идут неплохо. А у епископов и подавно...
Люксембург нередко именуют крепостью католичества. И не без основания. Еще в средние века церковь широко завладела здесь не только громадными земельными угодьями, но и душами людей. Национальная литература создавалась главным образом в монастырских кельях.

За пределами герцогства уже пели трубадуры, славили красоту природы, любовь, храбрость, а здесь капеллан Герман излагал, стихами сказание о святой Иоланде.
Ты исполнишь ли, сестра, что я велю, Своевольства дольше я не потерплю, Окажи почтенье мне с моей женой, Веселись и пой и радуйся со мной!
Иоланда не хочет веселиться на свадьбе своего брата-рыцаря, ее ничто не радует в родовом замке, она решила стать монахиней. Поэма написана в XIII веке. В ней шесть тысяч строк. Это едва ли не самое грандиозное в мировой литературе восхваление католического благочестия. .
Антиклерикальный задор французской революции в Люксембург не проник. Больше того, испуг перед вольнодумством тех времен не выветрился до сих пор. Странно читать в передовой статье большой газеты:
«Естественные законы жизни человечества искажены рационализмом XVIII столетия.