Галопом по Европе

Дальше опасность наскочить на мель уже невелика. Но приближаются Железные ворота! Дунай прорывается там сквозь хребты Трансильванских Альп.
Прежде чем войти в знаменитые ворота, он у пристани Молдова Веке, на земле Румынии, разливается вширь, словно для того, чтобы накопить силы. Говорят, ни один матрос, не крещенный по дунайскому обычаю, не пройдет живым через трансильванские пороги. Новичка «крестят» так — щедро окатывают речной водой. Впрочем, нередко об этом заботится сам Дунай. Налетает «кошава» — свирепый восточный ветер — и поднимает высокие валы. Брызги летят на капитанский мостик. Попробуйте пристать в такую погоду, да еще с баржами! А не пристать нельзя: ведь с собой через пороги можно взять самое большее три баржи. Прочие надо оставить; их мало-помалу будут переправлять потом. Поэтому в Молдова Веке скапливается иногда множество барж.
От Молдова Веке пороги тянутся на сто двадцать километров. Лишь местами путь облегчается обходными каналами. Дунай здесь суров, темен от нависших скал. От капитана и рулевого требуется высшее искусство вождения, они должны сохранять хладнокровие в борьбе с быстринами, которые тащат судно прямо на каменные зубы, выступающие из воды.
В случае беды команда чехословацкого теплохода не одинока. Какой бы флаг ни был на барже, сорванной с якоря, или на судне, севшем на банку, помощь окажет первый, кто увидит аварию. Река, протекающая самым многонациональным краем Европы, река, много раз окрашивающаяся кровью сражений, на огромном протяжении стала дорогой дружбы, нерушимой дружбы народов. Особенно ярко сказалось это во время наводнения 1954 года. Дунай поднялся на десять с половиной метров, затопил Петржалку — заречную часть Братиславы, хлынул на поля. На куске венгерской земли, отрезанном от материка, собралось две тысячи беженцев. Воды Дуная ушли так далеко по равнине, что остров оказался ближе к Словакии, чем к венгерской суше. И словаки, невзирая на штормовой ветер, самоотверженно бросились на выручку. Остров заливало, он быстро уменьшался, словаки на лодках вывозили людей, кормили их, давали им кров. Была пословица: «Скорей вода помирится с огнем, чем словак и мадьяр». А теперь даже разъяренные воды Дуная, вышедшего из берегов, бессильны были остановить словаков.

Так как некоторые общие данные о Дунае читателю могут быть полезны, я приведу их из книжки Вита Правды;

«Дунай, величайшая после Волги река в Европе, имеет бассейн площадью в 817000 квадратных километров; пробегает от истока в Шварцвальде до впадения в Черное море 2850 километров, из которых 2380 километров судоходны. Для нашего внутриконтинентального государства Дунай служит воротами в широкий мир. Разве нельзя от нас проплыть, не огибая Западную Европу, до Белого моря?»
Вит Правда пишет дальше, что тупая жадность капиталистов, их раздоры между собой и ненависть к Советскому Союзу постоянно сковывали плавание по Дунаю, превращали эти природные ворота в узкое оконце...
Мы на пристани. Трехцветный чехословацкий флаг плещется на корме «Моравы». Гигантский стальной журавль-кран нагибается над теплоходом и достает из трюма советскую пшеницу. Вкусный хлебный дух идет из трюма. Завтра «Морава» и ее баржи примут сельскохозяйственные машины для Болгарии, ткани для Румынии и многое, многое другое и снова отправятся в путь.
Такой теплоход — с высокими бортами, с белой одноэтажной надстройкой, отодвинутой к корме, — берет на буксир десяток, а то и больше барж. Но это не значит, что плавание по Дунаю спокойное. Вовсе нет! Бывает что и два теплохода с трудом ведут одну баржу.
Если природа Средней Европы еще таит где-нибудь грозные опасности, то это прежде всего на Дунае.
Как многие словаки, Вит Правда говорит живо, увлекательно. Паличек исчез в машинном отделении судна, а мы с Правдой стоим на носу, у якорной лебедки, и мне виден путь, предстоящий «Мораве».
Отчалит она с восходом солнца. Звонким гомоном встретит ее Остров корморанов, — сотни этих птиц-рыболовов гнездятся там на высоких ветвистых черных тополях. Однако речникам некогда будет любоваться корморанами, так как здесь «бродовый усек» Дуная, его самый мелководный участок. До мельчайших подробностей знает реку рулевой, вся она, со всеми островками, мысами, банками, впечатана в его память, но без лота «бродовым усеком» не проплыть. Быстрые воды перекатывают песок, смывают отмель и наносят ее в другом месте, тут срежут мыс, там насыплют новый. До самого Будапешта экипаж начеку, матросы то и дело меряют глубину, погружая полосатый черно-бело-желтый лот.

Ветер согнал ночную мглу с Дуная, солнце высушило зеленые и красные крыши. На рынке, заполнившем кривые переулки против Мандерлака, под полосатыми зонтами лежат кабачки, зеленый, красный и желтый перец, яблоки, груши, персики, круглые зеленоватые плоды, похожие на кавказскую алычу, — лежат в огромных корзинах, грудами на лотках, в южном изобилии. Белеют круги брынзы, стоят высокие, узкогорлые кувшины со свежим холодным молоком, кружатся пчелы.
На площади Гвиездослава еще безлюдно. Дворники метут асфальт. К фонтану слетаются сонные голуби Проехал большой автобус образцового детского очага, он объезжает по утрам клиентов и забирает ребят, а вечером развозит по домам. Такого обслуживания даже в Праге нет!
Из подъезда «Карлтона» шумной гурьбой выходят «свадебчане». Это словацкое слово, по-моему, не нуждается в переводе. Почему бы не внести его в русский язык? Жених и невеста из богатых винодельческтх «дружств». Он из села Модра, она из села Пезиинок Чтобы сыграть свадьбу, сняли в «Карлтоне» отдельный кабинет и пировали всю ночь.
— Виват Пезинок! — кричат родные невесты. И родственники жениха не остаются в долгу. Они от-
кликаются громогласным:
— Виват Модра!
По обычаю, жених должен внести свою подругу в дом на руках. До дома десятка три километров, но площади ждет легковая машина, нанятая женихом. Он поднимает рослую, полногрудую, кареглазую девицу под крики «Виват!» в честь молодых, в честь Модры, Пезинока и других населенных пунктов несет к «татре” Дворники перестают мести, вокруг свадебчан толчется кучка любопытных. Наконец «татра» и оба грузовика с родными и гостями трогаются в путь.
С утра хочется выйти на Дунай. Меня, выросшего на Волге, неизменно манит большая река. Набережная сейчас пустынна. Но в речном порту, на южной окраине города, жизнь кипит круглые сутки.
И вот пристани, лязг лебедок, стальные тросы, протянутые на берег, через которые надо шагать, высоко задирая ноги. И милые моему сердцу совсем волжские запахи речной воды и смолы. Сопровождает нас невысокий, очень подвижный товарищ средних лет, лысоватый, но с живыми, юными, ясно-голубыми глазами и румянцем во всю щеку. Это Вит Правда, редактор портовой многотиражки и автор книжки «Лучшие работники водного транспорта», врученной мне на память.

Его бы не одолели, если бы не измена. Стоном стонала земля, когда Яношика схватили.
Яношик был казнен в 1713 году. С его именем на устах вставали новые бойцы. Крестьянская война продолжалась еще долго: ведь крепостное право в Словакии существовало до середины XIX века, гораздо дольше, чем в Чехии.
Яношик живет не только в песне, но и в пляске, которую мы видели в Стражницах, на сценах драматического и оперного театров, в самодеятельных кукольных представлениях, в изобразительном искусстве.
Сто лет назад ходил по словацким деревням и говорил крестьянам о вольности поэт Янко Краль. «Поля, луга, горы — все ваше»,—учил он. «Рука, разившая панов, давно в земле», — с печалью отвечали ему. Чтобы пробудить силу народную, он создал поэму о Яношике и читал ее в хатах, у пастушьих костров. Иначе она не дошла бы до народа.
Не будет преувеличением сказать, что словацкая поэзия возникла под знаком збойницкой валашки. Збойника прославил Сладкович в поэме «Детван», к оружию звал народ Само Халупка в своем знаменитом стихотворении «Убей его»:
Правда, данная богами, говорит славянам: Несправедливо паном быть или подчиняться пану, Угнетать друг друга люди не имеют права. Наш девиз святой гласит: свобода и слава.
И дальше:
Ты убей, убей его, сын моего рода! Убей того, кто посягает на твою свободу!
Призыв этот звучал во время восстания 1848 года, охватившего и Словакию, а в нашем веке стал лозунгом антифашистов. Современный композитор Ян Циккер посвятил ему оперу — вторую по счету словацкую оперу.
Есть в Словакии скульптор Фердиш Костка. Он продолжает традиции художественной керамики, начатые четыре столетия назад. Керамические изделия Костки перекликаются с рисунками чешского художника Йозефа Лады; оба черпают темы из родника народного творчества. «Копка картошки», «Обед в поле» — таковы темы Костки. Мог ли он обойти образ Яношика? Конечно, нет. Едва ли не самая яркая работа Костки — «Яношик с дружиной». Поразительной динамикой и силой проникнуты фигуры «горных хлапцев».
Снова ожил Яношик в дни борьбы против гитлеровцев, когда коммунисты подготовляли народное восстание, формировали в горах «дружины Яношика».
Вечером, полные впечатлений, мы вернулись в столицу Словакии.

На Дунае

Утро в Братиславе лучистое, веселое.

Бревенчатые избы, иногда в два этажа, с резными, совсем южными верандами покрыты ярким геометрическим узором, напоминающим рисунок ковра.
Склоны Большой Фатры покатые, местами безлесные. Зимой свободные от леса пространства исчерчены следами лыж. Сюда собираются лыжники со всей республики. Для них построены опрятные «ночлегарни» из сосновых бревен, с резными наличниками, протянута канатная дорога. А дальше, в глубине Словакии, горы более дики. Я разворачиваю карту и вижу в той области, куда мы въезжаем, пучок извилистых, расходящихся во все стороны хребтов. Кажется, кто-то схватил их в горсть. От Большой Фатры змеей вьются к востоку Низкие Татры. Впереди, на севере, стоит, замыкая долину, по которой мы едем, Малая Фатра. За одним горным валом еще вал, уже невидимый отсюда, а там еще.
Карта переходит в руки Паличека. Сегодня он чаще обычного обращается к ней. Не так-то просто распутать узел горных цепей, найти дорогу.
— Начинается край Яношика,—говорит он.—Тут вам везде расскажут про Яношика. В каждой деревне. Песни поют про него. На прядках, на посиденках, то есть, когда девушки прядут лен, коноплю. Ну и поют и танцуют.
Как словаки, так и чехи хранят память о Яношике. Он принадлежит обоим народам и имеет такую же популярность, как у нас Степан Разин. Изображают Яношика в безрукавке, в шляпе с пером и с топориком-«валашкой» в руках. В нем образ горца, пастуха или лесоруба сливается с образом «збойника» — повстанца, бойца крестьянской войны, которая бушевала в Словакии по существу столетиями, вспыхивая то в одной долине, то в другой. Исторических данных о Юрае Яношике немного. Родился в 1688 году в деревне Терховой, за стеной Малой Фатры. Должно быть, он отличался исключительными способностями и упорством, так как пробил себе дорогу в Трнавский университет, что было для бедняка почти невозможно.
Несколько лет Яношик и его «горные хлапцы» держали панов в страхе. Нежданно, как лавина, свергались они на врагов. По всей Средней Словакии гулял неуловимый Яношик.
Горы помогали Яношику и его дружинам. В горах Яношик был хозяином. Деревья, шелестя и нагибаясь, указывали ему путь. Лесные гномы — «пиди-мужики», то есть «мужики с пядь»,—хранили его сон. Волшебная «валашка» Яношика без промаха разила супостатов.

Или зажарят курицу, — продолжает он.—Зажарят на вертеле да зальют соусом из помидоров и...
Я подивился, какой страстный гастроном вдруг проснулся в Паличеке.
В мадьярском ресторане мы съели огненно-жгучий паприкаш. Паличек вскоре впал в тихое блаженство. Потягивая кофе, он смотрел на танцующих. Вальс сменился чешской полькой, затем чардашем. Цыган-цимбалист неистовствует. Он подбрасывает палочки, ловит их на лету и так стремительно пробегает ими по струнам, что они исчезают из виду, словно спицы крутящегося колеса.
Темп чардаша ускоряется. Танец требует ловкости и выносливости. Дольше всех выдерживает одна пара — юноша в ослепительно ярком галстуке и черноволосая девушка с крупными белыми клипсами в ушах, в красном платье. Темп все бешеннее. Палочки цимбалиста совсем растворились в воздухе, вот-вот то же случится и со смычком скрипача, прохаживающегося перед эстрадой, но танцоры не сбиваются, не отстают. Им хлопают.
— Скоро придет Черняк,—говорит Паличек.
— Разве он знает, где мы? — спросил я.
— Знает, я сказал. Он придет непременно. Расстаться и не выпить вина — это не по-словацки. Нет, нет, вот увидите!
Как раз в эту минуту вошел Черняк. Он приблизился к нам своей быстрой, деловитой походкой, разрезал крутоверть танцующих и, повернувшись бочком, сел. Затем разлил легкое, чуть терпкое вино здешних лоз и, сдвинув брови, серьезно произнес:
— За дружбу, товарищи!
Потом вытер губы, огляделся и сказал:
— Давненько я не был здесь. Да. Я ведь строитель. А строители, честное слово, самые занятые люди в Словакии.
Край Яношика
Из Братиславы мы совершили поездку в край Яношика, в северную часть Словакии.
Справа хребет Большой Фатры, слева Мартинске голе. Голе — это безлесные вершины, поросшие камнеломкой, шафраном, колокольчиками, примулами, анемонами и множеством других растений, составляющих весной богатейший по краскам ковер. Там и здесь он прорывается острыми, костяной белизны известняковыми скалами. Хребты раздвигаются, мы едем по широкой долине, охваченной амфитеатром гор.
— Турьей, — говорит Паличек.—Вся эта местность называется Турьец.
Жители Турьеца отличаются своеобразными, очень яркими костюмами. В 'Гурьеце находится известная деревня Чичманы — замечательный образец народного зодчества.

Но оно уже воплощается в камень, когда пишутся эти строки! В служебном кабинете Черняка, куда мы заехали на перепутье, много проектов молодых талантливых архитекторов.
— Видите! Не так уж много нужно, чтобы заставить многоэтажную постройку улыбнуться. Вот веранда, охватывающая угол. Она чем-то напоминает галерею старой ратуши, не правда ли? А башенка! Тут она как раз на месте.
Так говорит, перелистывая альбом, Михаил Черняк. Потом мы откладываем альбомы и долго беседуем о судьбах Братиславы. Под рукой у Черняка листок бумаги, инженер набрасывает сплетения лиан, листья — сложный, тонкий, бесконечный узор...
Но вот он встает и приглашает нас продолжить осмотр города. Мы едем на северную окраину — туда, где у подножия Малых Карпат, среди садов, стоят новые корпуса словацкой Академии наук, а ближе к Дунаю на трехстах гектарах раскинулся парк культуры и отдыха с театром и стадионом.
Заканчиваем мы маршрут на восточной окраине Братиславы, у «Железного колодца». Впрочем, не железистый источник привлекает сюда горожан, а чудесное маленькое озерцо, вклинившееся синим лезвием в предгорья. Шумы города сюда не доносятся, и кажется, что мы перенеслись очень далеко от столицы, в самое сердце горной, лесной Словакии.
Простившись с Черняком, мы возвращаемся в город.
Площади, днем раскаленные, теперь остывают. Зажигаются фонари. Всюду полно гуляющих. Почти сплошным потоком движутся они по узкой, кривой Михалской улице, ныряющей под арку старинной башни, заполняют тротуары и мостовую. Отдыхает Братислава шумнее, чем Прага. Громче голоса толпы, смех. Потоки гуляющих стягиваются к отелю «Карлтон». Там открыты и кафе на террасе, и подвальная «винарня», и лихо на всю площадь Гвиездослава поют удалые цыганские скрипки. В соседнем квартале кафе «Редута», где в нижнем зале танцуют, а в верхнем играют в карты и в домино. А оттуда несколько шагов — и набережная Дуная с рестораном-поплавком, свежий ветерок с реки, шепот влюбленных у ограды и на скамейках.
— Не пора ли ужинать? — спрашивает Паличек.— Вы любите перец? Нам подадут такое лечо! Язык проглотите.
Паличек облизывает губы.
— Лечо приготовляют из колбасы, фасоли и яиц,— поясняет он. — Или закажем паприкаш. Это такой острый гуляш.

Год постройки — 1581-й. Налюбовавшись, мы выходим на миниатюрную площадь и опять останавливаемся: на нас смотрит каменный рыцарь Роланд, ровесник ратуши, взнесенный высоко над чашей фонтана.
Если Прага стобашенная, то Братиславу надо назвать стофонтанной. Как они разнообразны, фонтаны словацкой столицы, сколько в них изобретательности! Вот медведь со щитом. Он сидит на узорчатом пьедестале и взирает на новый восьмиэтажный дом, гладкий, прямолинейный, согретый лишь пирамидальными тополями, высаженными у фасада.
Таковы контрасты этого удивительного города. Сложность проблемы, захватившей Черняка, понятна. Как найти стиль новой Братиславы?
Создается он, понятно, не сразу. А город растет, зовет к себе людей строить генераторы, станки, краны и другие машины, вовсе не вырабатывавшиеся тут прежде, выпускать химические изделия, ткани из хлопка и искусственного волокна, делать вино, сигареты, печатать книги. Население после войны почти удвоилось.
Врезаясь в виноградники, в кукурузные поля, стремительно вытягиваются на юг, по придунайской равнине, новые улицы. Не всегда есть время даже придумать название новорожденным районам. «Пять стоквартирных» — так именовался недавно участок городской стройки. Все пять уже готовы, за окнами поет радио, ветер играет занавесками. Как называется жилой комплекс? Да все так же — «Пять стоквартирных». Новые площади Братиславы отличаются непривычной для страны шириной. Площадь Готвальда, возникшая на бывшей окраине, теперь стала вторым центром города. На ней огромное одиннадцатиэтажное здание почты и телеграфа, а против него Политехнический институт. Строят здесь широко, с размахом. Это характерно для Словакии.
Мы вылезаем из машины у студенческого городка. Корпуса его выглядят не стандартно, там и сям на светлую поверхность фасадов наброшены как бы ковры с цветастым словацким орнаментом.
Черняк смотрит испытующе, строго. Перед нами лишь деталь будущего стиля Братиславы.
— То, что есть сейчас, я сравниваю с тем, что мы воздвигнем завтра,— говорит он. — Поэтому я вечно недоволен. Говорят, у меня плохой характер.
— Нет, наоборот, — вежливо подает голос Паличек.— Для дела очень подходящий характер.
Будущее пока на листах ватманской бумаги.

Он посвятил свое творение советским воинам, освободившим Братиславу от гитлеровцев.
— Прекрасный памятник! — сказал я Черняку. — Вообще вы слишком строги к Братиславе.
— Погодите, я вам покажу Мандерлак! — бросил он угрожающе.
Мандерлак — двенадцатиэтажная четырехугольная призма — вдвигается углом чуть ли не в середину площади, на которую мы вышли по кривой, узкой, застроенной бетонными кубическими домами улице. Названо это крупнейшее в городе высотное сооружение по имени его бывшего хозяина, разбогатевшего на поставках мяса в армию Франца-Иосифа. Четверть миллиона заплатил Мандерлак чиновникам муниципалитета за то, чтобы ему разрешили поставить этот домище, явную помеху транспорту. «Движение растет, — рассуждал жадный и неумный делец, — рано или поздно город купит здание на слом и даст любую цену».
Мандерлак не успел осуществить свой замысел. Уродливый дом остался как память о бывших хозяевах Братиславы, отличавшихся непомерной жадностью, дикостью и безвкусием.
Справа площадь сужается в улицу, которая выводит к мосту через Дунай. Здесь сбегается к реке еще несколько улиц, образуя острые углы. За мостом, на низком, плоском берегу, зеленеет фруктовыми деревьями, алеет крышами пригород Петржалка.
Пучок улиц, сходящихся к переправе через реку,— такова суть планировки Братиславы. Ведь она возникла на скрещении больших торговых путей — «янтарного», соединявшего Ближний Восток с Балтикой, и «железного», который вел к рудникам Чехии. Братислава стала городом богатым, знатным. Эпоха Возрождения дала ей своих ваятелей и зодчих, и в этом Черняк предлагает нам немедленно убедиться.
Как человек, демонстрирующий свое величайшее сокровище, впускает он нас в небольшой затененный двор. Вся фигура Черняка меняется. Ступает он тихо, с благоговейной торжественностью. Притих и Паличек. Чем поражает этот дворик? Что в нем примечательного? Точеные колонны и арки галерей, выходящих на него? Фонтан со скульптурой? Каменные скамьи с головами химер? Башня с часами, бросающая сюда свою четкую тень? Нет, ничто в отдельности, а все вместе, вся эта поэма из камня, вызывающая в памяти чеканно стройные и вместе с тем страстные строки Данте. Старая ратушка Братиславы представляет собой такой шедевр искусства, каких, верно, немного и в Италии.

— Вы взгляните, какой ужас! Зайдемте, прошу вас, во дворик. Полтора-два метра ширины весь двор! А? Где солнце? Солнца нет, его никогда не бывает тут. Гей. И тут еще живут. Людей мы должны переселить, как можно скорее переселить.
Крохотные домики старой Братиславы, снаружи облитые светом жаркого дня, внутри полны сумрака.
Улочка ведет к центру города. Приземистые двухэтажные здания с балконами, акации, маленькие скверы — все это чем-то напоминает наши причерноморские города. Мы проходим мимо чаши фонтана, тяжело и пышно украшенной амурами, гирляндами и гербами. И снова шпалеры акаций, выгоревших дожелта. Скоро улица выводит нас на площадь. Посередине — бронзовый Гвиездослав. Около него высажен молодой бульвар. С левой стороны высятся неровной стеной узкие шести-, семиэтажные дома. Лицо Черняка то проясняется, то хмурится.
— Вы представляете теперь, что значит строить в Братиславе? Попробуйте определить ведущий стиль города, когда такая мешанина...
Трудно найти два здания, сходные между собой. Безотрадная гладкость стекло-бетонного куба соседствует с доходным домом прошлого века с русалками и Нептунами на фасаде. Дальше — некое фантастическое сочетание бесчисленных карнизов и колонн. А на правой стороне площади — тяжеловесное здание с широченными витринами кафе и верандами, придающими ему сходство с многопалубным пароходом. Это отель «Карлтон».

По «палубе» степенно двигаются официанты, разнося кофе и воду. Да, к чашке черного «турка» здесь — и это еще один признак Юго-Восточной Европы — подают стакан холодной воды.
А вот Национальный театр. Он замыкает вытянутую площадь. Это здание благородных форм словно пытается внести согласие в стилевую сумятицу, царящую вокруг. На афише — «Крутнява», то есть «Водоворот». Это первая словацкая опера. Так же, как словацкая оперетта, словацкие кинофильмы, она появилась при народной власти.
Против фасада театра фонтан в виде девы, сидящей на лебеде; вокруг него теснятся разомлевшие от жары голуби. Бросив на деву снисходительный взгляд, Черняк тянет нас вправо, туда, где на высоком каменном постаменте стоит, подняв руки в вольном размахе, аллегорическая фигура Победы с пальмовой ветвью. Легкость, изящество, динамичность, гордую силу воплотил в ней скульптор.