Галопом по Европе

..
Чтобы послушать экскурсовода, я присоединился к туристам и не пожалел об этом. Юная девушка, трогательно искренняя, с тем мягким золотистым блеском в темно-русых волосах, какой бывает у македонок, вся сияла, водя нас из зала в зал.
В окна било солнце... Впрочем, я не уверен, что оно проникало сквозь шпалеры тополей. Но мне так представляется сейчас, когда я вспоминаю этот необыкновенный музей. В нем не было холодка официальности, нередко присущего музеям.
Девушка рассказывает о героях Шипки, Плевны. Да так, будто они стоят тут, среди нас.
Это чувство не покидало меня в музее.
На стенах портреты знаменитых патриотов Болгарии. Почти в каждой биографии: «учился в России». Но они не только учились у нас. Вот Димитрий Благоев, революционер болгарский и русский. В нашу историю он вошел как создатель одной из первых в России социал-демократических групп. Благоев редактировал первую русскую пролетарскую газету «Рабочий». Его высоко ценил В. И. Ленин. Высланный из Петербурга на родину, Благоев встал в первые ряды болгарских революционеров. Он основатель социал-демократической партии Болгарии, учитель Георгия Димитрова.
Вот рабочая семья Димитровых. Тодор Димитров замучен в софийской охранке, Никола, участник русской революции 1905 года, подпольщик, погиб в сибирской ссылке... Это братья Георгия Димитрова.
А вот горячие слова Георгия Димитрова.
«Для болгарского народа дружба с Советским Союзом так же необходима, как солнце и воздух для каждого живого существа».
Вторая мировая война. Царь Борис братается с Гитлером. Болгария в состоянии войны с Советским Союзом. Под ружьем двадцать три болгарские дивизии. Царь и его приспешники грозят нашей стране, напутствуют свое воинство, но... армия не двигается. В Берлине v Гитлера очередная истерика. Болгар нельзя отправлять на фронт. Они повернут штыки...
Ни один полк болгарской армии, ни один солдат не воевали против нас.
На чьей стороне болгарский народ, о том сказали выстрелы партизан. Старики припоминали гайдуцкие тропы, пещеры, перевалы, откуда удобнее бить врага. Снова загремели горы — Стара Планина, Родопы.
Партизаны брали себе клички «Суворов», «Чапай» и даже «Максим» — в честь героя полюбившегося фильма.
Мы узнали и о подвиге «болгарской Зои».

Невольно спрашиваешь себя, почему так лишена движения и жизни эта фигура. Как вкопанный стоит конь, понурый, чуть опустив голову. Тяжело вдавился в седло монарх.
Но подойдите ближе — и вы почувствуете в памятнике и движение, и страсть. В яростную атаку устремлены бронзовые воины по бокам постамента. Тут и русский солдат, и болгарин-ополченец. Как же далек от них _ героев дунайской переправы, героев Шипки и Плевны — и как равнодушен всадник наверху!
Не одна была война, а две: царская и народная. Царская власть стремилась подчинить своему влиянию Балканы, сломить соперника-султана.
Народ же имел одну цель — избавить братьев болгар от ужасов рабства. Потому-то со всех концов России и потянулись добровольцы.
Автор памятника — итальянец Арнальдо Цокки. Он родился во Флоренции в семье, известной художественными дарованиями. Среди его работ наиболее известны памятник Гарибальди в Болонье, Лафайетту в США...
Это народные герои, борцы за независимость. Значит, и работа над монументом в Софии не случайный эпизод в творчестве Цокки.
Мне запомнился еще один памятник, единственный в своем роде, в Докторскому саду. Каменная пирамида, густо испещренная именами русских медиков, погибших в Балканском походе.
Много имен женских... То сестры милосердия. Они шли на фронт по зову сердца, обычно наперекор и родным, и обществу. Ведь медицинское образование для женщин было тогда новинкой, вызывало недоверие, насмешки.
Русские врачи прославились блестящими операциями, вошедшими в историю нашей медицины. Не лишне вспомнить: в русско-турецкой войне участвовали такие выдающиеся врачи, как С. П. Боткин, Н. И. Пирогов.
...Я сказал только о двух памятниках, запечатлевших в бронзе, в камне признательность народа к стране, которая помогла ему разбить турецкое ярмо. А во всей Болгарии таких памятников более четырехсот!
В музее дружбы
Наверное, нигде в мире нет такого музея. Подъезд его, охраняемый пушками-ветеранами, — самое людное место на тихом бульваре Скобелева. С утра дежурят здесь ватаги школьников, подстерегают советских туристов. Кидаются к ним, окружают, суют свои адреса. Суют молча: верно, боятся сделать ошибку в русском языке. Уверены, что поймут и так, что русские сверстники получат их адреса, напишут.

Оказалось, что строение это — старинная церковь, кусочек той Софии, что хирела и нищала в турецкой неволе. Никакое здание не смело превышать мечеть. А болгарское тем более. Оно должно было быть как можно ниже...
Вслед за ребятами я иду к мечети Буюк-Джамия. Будто окаменевший турецкий часовой, чернеет в центре современного города эта мечеть с острым как штык минаретом. Это один из немногих памятников пятивекового султанского гнета. Глаза учительницы вспыхнули. Турецкое иго — бедствие не очень давнее. Ведь пало оно, добитое русскими воинами, меньше ста лет назад — при дедах...
Гнет Стамбула всюду означал дикий разгул крепостников и палачей. А Болгарию, одну из ближайших провинций Оттоманской Порты, разоряли с особой методичностью, без передышки. Богатым, кипучим городом была София до нашествия турок, и полководец Лала Шахин с восторгом доносил о ней султану: «Промысловых заведений и ремесленных мастерских в Софии много, они вырабатывают толстые и тонкие шерстяные и хлопчатобумажные ткани... Торговля в городе достаточно развита, во все стороны от него вьются дороги, по которым снуют путешественники-торговцы, торговые караваны с разными товарами и изделиями, которые производят в Софии...»
А пять веков спустя русские воины, вступившие в Софию, встретили жалкое захолустье. Лабиринт кривых, непролазных улочек, глиняные домики, низкие воротца, такие низкие, чтобы турок не мог ввести во двор коня. Был 1878 год, но София еще не знала ни железной дороги, ни газового освещения, ни фабрик, ни мостовых.
...Гулко раздается голос учительницы болгарки под сводом галереи мечети Буюк-Джамия. От волнения она говорит теперь быстрее, и я улавливаю лишь последнюю фразу: «Братските руски войска».
Я мысленно досказываю: «... четы, то есть отряды народных мстителей, получили мощного союзника. Они покидали горные гнезда, выходили навстречу русским братьям, вливались в болгарское ополчение».
Стоя у старой мечети, в бурлящем центре Софии, я думаю о том, какой могучий запас ненависти к врагу, любви к свободе накапливался здесь в течение пяти веков иноземного ига.
Два из четырех сотен
В честь России-освободительницы в центре Софии поставлен памятник. Издали видишь только конную статую Александра Второго.

Это жажда новизны. Она буквально выкидывает меня из номера, гонит вниз по лестнице.
Площадь залита солнцем. На ней толчея трамваев, машин, потоки прохожих, киоски. Тут есть и очень знакомое, и непривычное. Направо многоэтажный универмаг, он словно явился сюда в гости из Москвы. По стилю он родной брат отеля «Балкан», из которого я вышел. За универмагом мечеть.
Я пересекаю площадь, иду мимо киосков, торгующих орехами в меду и рахат-лукумом, мимо тележек с семечками тыквы и подсолнуха.
Меня ждет открытие. На перекрестке торчит столбик с пучком голубых дощечек-указателей. Я убеждаюсь, что они могут быть интересны не только для водителей. На одной из дощечек надпись: «ЦАРЬГРАД 563 км».
Не Стамбул, а именно Царьград, как в летописи Нестора, сообщавшего про князя Олега: «...повеси щит свой в вратах, показуя победу, пойде от Царяграда».
Так писал Нестор, пользуясь грамотой, составлен
7

ной Кириллом и Мефодием, и литературным языком, тоже пришедшим к нам из Болгарии.
Меня отбросило на много веков назад. Указатель напомнил мне, что я нахожусь на земле древнейшего славянского государства.
Кстати, совсем недалеко каменный современник византийского Царьграда — храм святой Софии. Возраст, внушающий трепетное уважение! Сооружали храм каменщики фракийцы в VI веке по велению императора Юстиниана, который очень любил отдыхать здесь, в городе Сердике, известном своими садами, минеральными источниками и мягким, нежарким климатом. Когда на Балканах расселились славяне и дали городу другое название — Средец, храм был уже столетним, а во времена киевского князя Олега — двухсотлетним. Впоследствии храм и дал имя городу.
Вернувшись на центральную площадь, я обратил внимание на странное здание, до крыши врытое в землю. Славянская вязь вилась над входом. Не памятник ли прошлого скрыт под железной крышей?
Путеводитель часто бывает досадно лаконичен, но на мое счастье тут остановилась экскурсия. Притихшие черноволосые, большеглазые ребятишки косячком жались к учительнице — рослой девице с ярким румянцем во всю щеку. Слушать стремительную речь болгар труднее, чем читать по-болгарски, но, к счастью, девица говорила медленно.
— Днес... брзо... град... Таких древних слов в болгарском языке много, и девушка словно декламировала летопись.

Я еще застану вечерний поезд.
Георгиев вздыхает. Если бы не дела, поехал бы месте со мной в Софию, показал бы мне все.
— Вы где там будете? — спохватывается он. — Наверно, в отеле «Балкан»?
' — Наверно.
— Добро. В воскресенье я за вами зайду. Вместе на Витошу! Договорились?
— Да-
— Отлично!
Он смеется. Я крепко жму ему руку. Я очень благодарен Николе Георгиеву. Он ввел меня в Болгарию!

Утро в Софии

Я просыпаюсь в гостинице.
Хорошо открыть глаза в солнечной, стерильно чистой комнате, вскочить, пройти по ковру, глянуть из окна на город, еще почти незнакомый тебе, но уже вызывающий в душе теплое чувство.
Откуда оно, это тепло?
Кажется, чья-то улыбка согрела тебя. Ну конечно! Только не одна, а много... Я унес их с собой из вагона, полного друзей. Вспомнился студент, его сумка на ремне, из которой торчал какой-то непонятный мне инструмент — что-то для геодезических измерений...
Он рассказал много интересного, этот молодой болгарин. Блокнот, начатый вчера, я исписал до конца. От Дуная к Софии строится вторая железная дорога, в горах пробивают туннель длиной семь километров.
«Искыр, приток Д., каск., плотины...»
О, эти записи в пути прыгающим и вдобавок еще стершимся карандашом! Сколько мучений с ними потом! Исписанный блокнот, лежащий сейчас на столе, самодовольный, пухлый, изъясняется со мной словно сквозь зубы, невнятно.
«Каск. гидрост.»...
На дне пропасти злился Искыр, бешеный приток Дуная, знаменитый ныне Искыр: ведь на нем с помощью советских инженеров построен целый каскад гидростанций. Высоченные плотины, перегородившие ущелье...
Присесть к столу невероятно трудно: нестерпимо тянет в город. Но я все-таки расшифровываю, выправляю лохматые записи. Пожалуй, прибавлю фразу, одну-единственную:
«Ой, братушки с нами ехали!»
Это сказала милая девочка-подросток с косичками на перроне Софийского вокзала. Сказала громко, так что прохожие обернулись на нее. И смутилась... Я посмотрел назад: из нашего поезда вышли и нерешительно сбились стайкой советские туристы. Они, верно, и не расслышали, зато этот чудесный привет целиком достался мне.
Я встаю. Точнее, вскакиваю, как бы подкинутый пружиной. Я во власти неумолимой силы, пока еще не
измеренной учеными.

Потом внимание пассажира привлек порт: нарядные, в гирляндах лозунгов новенькие причалы, чаща мачт и долговязых кранов.
— Ваш, — произнес он коротко, показав мне буксир под советским флагом, энергично замахал и взглядом попросил меня сделать то же.
Справа еще тянулся югославский берег, более гористый. Постелено горы отодвигались, тонули в дымке, а к воде подступала слегка волнистая, почти плоская суша. Местами правый берег как будто подражал румынской стороне, силился стать широкой равниной. Однако горы уходили недалеко, они точно грозили снова сдавить Дунай.
Вскоре вереница гор вошла в Болгарию, и тут я почувствовал, что пассажир в коричневых шортах у себя дома. Он барабанил пальцами по перилам, темные глаза его блестели.
— Стара Планина,—проговорил он быстро с сильным ударением на последнем «а».
Хребет Стара Планина — самая крупная горная цепь в Болгарии — скорее угадывался теперь, чем виднелся. Но болгарин весь так напрягся, словно его крепкие ноги горца уже ступали по привычной тропе, парящей над пропастью.
Он назвал село, в котором родился.
— Борческо село, — прибавил он вскользь.
Он не пытался как-нибудь выделить свое село среди прочих: ведь все они «борческие». Прадед Николы Георгиева был в отряде гайдуков, низвергавшихся с круч на турок. Дед помогал русским войскам, освобождавшим Болгарию от турецкого ига. Отец по призыву Георгия Димитрова выступил против царя-фашиста... Словом, обычная родословная простого болгарина, да еще с Стара Планины.
А сам Никола?
Тут уж ответ приходится буквально вытягивать. Да, в юности партизанил. Э, что тут особенного! Да, участвовал в боях, как и другие.
Единственное, чем он позволяет себе гордиться,— это учебой в Советском Союзе. Он инженер-железнодорожник, окончил институт в Ленинграде. Теперь работает в Софии.
Разумеется, он каждую субботу отправляется в горы. Берет с собой одеяло и ночует там прямо под звездами.
— Без этого мне нельзя, понимаете... Засохнешь в кабинете, бюрократом станешь...
Он тихо смеется. У него прекрасные белые зубы.
На болгарском берегу показывается Лом — желто-серый городок, дышащий домовитостью и опрятностью. Пора в каюту собирать вещи.
Георгиев едет дальше — до Русе, а я решил сойти в Ломе, съездить в Софию.

Перед войной он обосновался было в Белграде, а в начале войны скульптора-патриота арестовала фашистская охранка. Вырвавшись на свободу, он уехал в Италию, затем в Соединенные Штаты, где ему предложили место профессора. Из Югославии к нему приходили вести, искаженные враждебной пропагандой. В империи доллара цепко держали прославленного скульптора, козыряли его именем. Между ним и народом Югославии встали и церковники. Мештрович порывался вернуться, но добирался не дальше Рима. Слуги Ватикана его запугивали, заклинали не верить безбожникам, «красным».
Перед смертью он все же увидел родину. Это было счастливое, но запоздалое свидание.
Мештрович завещал все свои скульптуры социалистической Югославии. Сейчас в Сплите открыт музей имени великого скульптора.
...Захватывающий дух простор открывается с Авалы. Позади, на севере, предместья Белграда. Впереди, на юге, холмистая Шумадия, некогда страна лесов, беспощадно истребленных былыми хозяевами страны. Народная власть насаждает новые леса. Вот они, коврики из свежей зелени, вклинившиеся в поля. Вдали, на туманном горизонте, если мне не изменяет зрение, темнеют горные цепи. Где-то там, на юге, далеко отсюда, в Черногории, стоит гора Ловчен, увенчанная гигантским памятником Петру Негошу — поэту, борцу за независимость, другу России.
Эта скульптура тоже работа Мештровича, очарованного каменотеса, создавшего поэму о героях.

СОФИЯ

Сын Старой Планины
Я еще утром заприметил на теплоходе нового пассажира — коренастого, в клетчатой ковбойке и. в шортах из искусственной кожи, открывавших мускулистые, волосатые ноги.
Почти все время он проводил на палубе, говорил мало, больше слушал других и смотрел на берег. Когда турист югослав, выразительно жестикулируя, расхваливал жгучий рыбный паприкаш, пассажир в шортах лишь слегка кивнул и сдержанно улыбнулся, чуть шевельнув жесткими кустиками черных усов. Видно было, что он понимает речь югослава и что он тоже южанин, но другого, менее экспансивного склада.
Слева проплыл румынский город Турну-Северин. Маленькие домики с палисадничками, словно засунутые в букеты роз, пионов и мальв, хороводом охватили крупные белые кубы новых кварталов. Пассажир проводил взглядом каменный столб, торчащий на холмике,— остаток Траянова моста, первого моста через Дунай, сооруженного два тысячелетия назад.

Это не только печальное надгробие, но и символ народного бессмертия и силы. И в этом памятнике, как и в том, что высится над Калемегданом, чувствуешь торжество победы.
Так мы снова встретились с Мештровичем.
Теперь лишь его скульптуры живут среди людей: великий зодчий недавно умер. Далеко от своей родины, за океаном... Жизнь у него была сложная, трудная вроде дороги на Авалу — изломанной, пробивающейся сквозь чащу, сквозь тени зловещего прошлого...
Родился он на берегу Адриатики, в захолустном городке, придавленном громадами соборов. Отец — бедный поденщик — определил мальчика в подручные к каменотесу. В мастерской делали могильные плиты, кресты. А юный подручный мечтал о большем. Ему ви-

делись отважные юнаки, древние славянские витязи, высеченные из камня родных гор. Юнаки и их предводитель королевич Марко — герои злополучной битвы против турок на Косовом поле.
Впоследствии, став скульптором, Мештрович высек фигуры витязей, но мечту его жизни — создать памятник павшим на Косовом поле — осуществить не удалось. Влюбленный в красоту нагого тела, Мештрович не одевал своих юнаков. Мускулы их выпирают резко, от изваяний веет первобытной грубой силой. Сильными ударами он словно вырубал богатырей из скалы.
Он же создал и «Девушку с лютней», украшающую столичный парк. Впрочем, Мештрович никогда не стремился украшать. Как-то не вяжется с ним это слово... Смотришь на скульптуру и раздумываешь: радуется девушка, перебирая струны, или грустит? Ведь, пожалуй, ее мелодия — это та же песня о Косовом поле, торжественная песня о подвиге. Не чудо ли это? Черты лица, чем-то напоминающие иконный лик, лишь намечены, вся фигура схематична, резец как будто не нанес психологических деталей. И все-таки камень поет!
Однако Мештрович всегда мечтал о монументах, о героических ансамблях, он по духу своему был сказителем, перелагавшим национальный эпос на язык скульптуры. Но, увы, из всех замыслов этого рода в королевской Югославии был осуществлен только один — сооружен знакомый нам памятник на горе Авала.
Мештрович мало жил на родине. Он пытался работать за границей. Но там его охватывала тоска. Он был слишком связан со своей страной — с ее скалами, с легендами, с ее храбрым и гордым народом.

В Белграде повсюду ощущаешь торжество народной победы, — вот главное, что надо о нем сказать.
С волнением входишь на кладбище воинов-освободителей. Каменный рельеф у ворот изображает вступление советских войск в Югославию, радостную, братскую встречу. Надгробия суровы, как скалы балканских вершин, поверхность плит отполирована лишь там, где высечены имена павших, — югославов и наших бойцов.
«Непознати борац»,— читаешь на глыбе гранита. Кто он? Верно, русский, похороненный среди однополчан в далекой, но дружеской земле. Он тоже не забыт, югославская мать усыновила его посмертно, вот свежие Цветы, положенные ее рукой...
Возле кладбища, как бы в почетном карауле, стоят три высотных здания, три гвардейца в парадной — белой с голубым — форме.

На горе Авала

Есть еще могила неизвестного солдата за пределами города, на горе Авала.
Шоссе на Авалу, бегущее мимо деревьев-великанов парка Топчидер, мимо новеньких приветливых коттеджей, прежде было для многих последним, смертным путем. На выступе горы ненасытно поглощал жертвы гитлеровский концлагерь Яинцы.
Автобус бодро берет крутой подъем. На пригорке показывается памятник — кусок лагерной стены, сложенный из крупных каменных кубов. А в нескольких шагах от него юные деревца, ромашки на лужайках... И страшное прошлое этого места кажется мрачной легендой. Восемьдесят тысяч казненных и замученных...
Дальше дорога еще круче, она петляет, вспарывает лес извилистым лезвием. Вывеска любезно приветствует вас сербско-хорватским «Добро дошли!» — «Добро пожаловать». Впереди видна вершина Авалы, свободная от леса, и на ней коричнево-серый каменный четырехугольник строгих классических пропорций. Внутри, под двускатным кровом, в полумраке, монументальные фигуры.
Неведомы ни имя, ни национальность солдата первой мировой войны, лежащего под памятником; никто не знает, серб он, хорват ли, македонец... Но все народы-братья признали его своим. На надгробии каменные изваяния шести былинно величавых женских фигур. Они олицетворяют шесть социалистических республик Югославии: Македонию, Хорватию, Сербию, Словению, Боснию и Герцеговину, Черногорию. Они сходны между собой, как сестры, их торжественные одежды различаются скупыми национальными деталями.

Такие же строения я видел в Греции, в Румынии да и в небольших городах нашего юга. Так выглядели служебные пристройки пышных особняков, притаившиеся за чугунной оградой. Сравнение вполне уместное: ведь Белград весь был в сущности пристройкой к банковским кварталам Парижа, к лондонскому Сити. Подчеркиваю, был!
Новый Белград не только за Савой, он прорастает всюду, пользуясь каждой прогалиной в старой застройке, а то и раздвигая, сметая ее с дороги. Для новых зданий часто выбирают место повыше, на холме, над обрывом, над зеленым разливом парка, затопившего ложбину. Тем резче контраст старого и нового в этом городе под сенью Вестника Победы.

БЕОГРАД БЕЛГРАД
С какой любовью принялись югославы отстраивать свой Белград! На панели блестят медные буквы, вбитые навечно. Это краткое напоминание о том, что здесь работала на субботниках такая-то молодежная бригада: или убирала кирпич, разбросанный взрывом фашистской бомбы, или извлекала мины, клала фундаменты, сажала деревья...
Недалеко от Теразии вырос огромный Дом югославских профсоюзов. Здесь, одетый в розовый гранит, и образовался новый центр Белграда — площадь Маркса и Энгельса. Широкий полукруг Дома замыкает ее; по вечерам она освещается прожекторами, укрепленными на карнизе за матовой стеклянной лентой. Молнией сверкает эта лента под чернотой южного неба. Поблизости, против здания Скупщины, полыхают разноцветные струи фонтанов — длинная стена пляшущей воды посреди улицы, над зеркалом бассейна.
В Белграде повсюду цветы. Они в вазонах, расставленных по обочинам улиц, в декоративных стаканчиках, прикрепленных к тонким фонарным столбам. Прежний Белград был невеселым городом, и тем заметнее сегодня желание украсить его, заставить улыбаться. Новые хозяева ухаживают за своим городом с нежностью и с хорошей выдумкой.
Именно с выдумкой! Она проявляется и в рекламе социалистических фирм, соревнующихся между собой, и в скульптурах, и в архитектуре. Страна, веками скованная, жаждет творить свое! За городом строится стадион — глубокая, врытая в землю воронка на восемьдесят тысяч мест. Вот коттеджи в парковом пригороде, построенные кооперативами и заводами. Каждый домик в своем стиле — хорошенький, пронизанный светом.