Галопом по Европе

.. Бухарест скорее напоминает в этом месте большие, быстро разбогатевшие города Южной Америки.
На площади Республики
В новом центре Бухареста, на площади Республики меня охватило такое чувство, какое испытываешь -театре после блистательной премьеры. Хотелось громко аплодировать и вызывать на сцену автора.
Я не ожидал, что эта площадь так поразит меня Ведь я уже немало интересного видел в Бухаресте, Меня порадовала цветущая Флоряска: ее уютные, веселые улицы, названные в честь выдающихся композиторов, своеобразное здание цирка, похожее на гриб cl большой волнистой шляпкой. Я побывал и возле завода Красная Гривица — ветерана революционных боев. Там раскинулись улицы нового Бухареста — приветливые и, хочется сказать, хорошо одетые благодаря удачному подбору красок.
Видел я и «Дом Скынтейи». «Скынтейя» значит «Звезда». Это название крупнейшей румынской газеты. В Доме помещаются издательства, типографии — целый полиграфический комбинат. Многоэтажная громада четко вырисовывается на фоне синего неба, отражается в синей воде озера. Она немного близка по очертаниям университету на Ленинских горах. И место ее не менее выгодное. Без «Скынтейи» пейзаж столичной окраины с ее цепочкой степных озер выглядел бы плоским, скучным.
Показали мне и постройки в так называемом стиле Брынковяну, вызывающем много споров. Нет, это не имя зодчего. Есть не очень далеко от Бухареста дворец князей Брынковяну, памятник XVII столетия. Князья откуда-то привезли талантливого архитектора; он не копировал ни турецкие, ни византийские образцы, а пытался найти свой путь. Лента лаконичного, зубчатого узора под карнизом, небольшая галерея, сводчатые ниши, всего две на весь фасад,— все это детали, разумеется, восточные, но как бы смягченные и без чрезмерностей в отделке.
Подражатели доводили стиль Брынковяну до кричащей безвкусицы; свидетельство тому — уродливость некоторых богатых старых особняков. Теперь одни отвергают этот стиль, другие же ищут в нем зерно национального румынского зодчества. И находят! Детали дворца Брынковяну, чаще всего рисунок его арок, нередко проявляются в новых сооружениях. И нисколько не портят их. Напротив! Они украшают и крупные, нарядные городские здания — тот же «Дом Скынтейи», и загородные и сельские коттеджи.

Разница понятна: ведь в Софии не было аристократов, а денежная знать лишь набирала силу. Помещиками в Болгарии были сплошь турки и их вымели вместе с турецкими наместниками.
Не то в Румынии. Здесь родовитая знать продолжала здравствовать. Она легко перенесла в прошлом веке «освобождение» крестьян. И не удивительно: мужик, получивший крохотный кусочек земли за дорогой выкуп, не мог не остаться в кабале у помещика...
Расплодились еще и мелкие дельцы, старавшиеся во сем подражать вельможам. О таком дельце с ненавистью писал в прошлом веке Никулаз Филимон, автор книги «Старые и новые мироеды»:
«Он появился в эпоху фанариотов, облаченный в халат, с чернильницей у пояса; теперь же мы видим его затянутым в модный фрак, в безукоризненно белых перчатках, но по-настоящему творящим свое грязное дело».
Фанариоты — это греки из Фанара, стамбульского квартала ростовщиков, которым султан раздавал за взятку посты в вассальной Румынии. Многие потомки фанариотов стали управляющими имений, а потом, случалось, и сами завладевали господским добром.
Словом, орда мироедов, старых и новых, хозяйничала в «маленьком Париже» во главе с королем немцем. Они отличались и неуемной жадностью, и спесью, и космополитским презрением к румынскому народу. Все это отразилось и в их особняках — назойливо великолепных и словно свезенных из разных стран мира. Здесь вы увидите и башенки, подражающие то минаретам Стамбула, то куполам готических соборов, и славянские резные крылечки и терема, тут и ампирные колонны, и дворы с галереями в виде итальянских лоджий, и фигурные ограды садиков с фонтанами и скульптурами. Оплетенные виноградными лозами веранды, ковры плюща...
Бесспорно, сегодня мы любуемся многими зданиями, многими уголками Бухареста королевского, города необычайной пестроты стилей, но зато не скучного, создававшегося с фантазией, с южным темпераментом.
По центральной улице Виктория можно пройти К центру более новому, отстроенному в тридцатых годах нашего века нефтяными, пшеничными и пароходными магнатами. Здесь нас заставят задрать голову многоэтажные дома — ярко-белые, окруженные каштанами и липами. Должно быть, архитекторы мечтали воспроизвести в Бухаресте хотя бы кусочек парижских Больших бульваров, но получилось что-то сверхпарижское по ширине, по высоте построек, по купеческому размаху.

Говорят, основал его букур — чабан, — поставивший когда-то здесь свою хижину.
Лист зеленый, ствол паленый, Город Бухарест хваленый, Чтоб ты сгинул, провалился! Зря к тебе я в путь пустился. Твои улицы манили, Жизнь хорошую сулили...
Так пели пахари и букуры, искавшие работы в столице.
Огромен королевский дворец, ныне Музей искусств.. Его строили с явным намерением потягаться с Версалем и Веной. Об этом говорят и его размеры, и помпезная архитектура с отголосками барокко. Его коронованные обитатели владели еще ста тридцатью дворцами и замками, наделом земель общей площадью сто пятьдесят тысяч гектаров, акциями разных предприятий на четыре миллиона лей. Вольготно было королям распродавать иностранным концессионерам — немецким, французским, английским — уголь и нефть, медь и свинец, леса и речные пути Румынии.
Старожилы знают место на набережной речки Дымбовицы, где король оказывал милость народу. Происходило это каждую зиму, в день православного праздника крещения, в крещенскую стужу. Тысячи бедняков втягивались в крестный ход, возглавляемый митрополитом и королем. Лес хоругвей, облака ладана нависали над речкой, и король бросал в воду крестики.
Прыгай, ищи королевское золото! Прыгали в воду, поражая новичков, из года в год одни и те же нанятые, привычные к зимнему купанию молодчики. Не знали люди и того, что кресты — дешевка. Слегка позолоченные, а то и медные...
Вокруг королевского дворца, словно толпа сановников в нарядных мундирах, теснились богатые особняки. Горделивые, изобилующие лепными украшениями, они и сегодня рассказывают о своих былых хозяевах — тщеславных, кичащихся гербами и доходами, но часто нищих духовно. Изъяснялись в особняках по-французски, а по-румынски обращались лишь к прислуге: надо же было держать марку «маленького Парижа»...
Мало смущало «парижан» то, что в самом центре города была сделана свалка. Да, на пустыре, принадлежавшем именитому и наглому дельцу, возвышалась гора мусора. Он решил продать эту землю городу и заломил несусветную цену. А муниципальные власти упрямились. Он и велел свозить на свой пустырь мусор: этак скорее раскошелятся!
Тому, кто приезжает в Бухарест из скромной Софии, единственная роскошь которой — пышная зелень, румынская столица кажется особенно экстравагантной.

«Этот выжил. Он одолел и пустышку с жеваным хлебом... Не ошпарился он, когда опрокинулась бадья с кипятком. Не сожрали его и свиньи, когда наткнулись на него за хатой в корытце, где он шевелил, словно жучок, ножонками и ручонками и лопотал что-то по-своему. Не погиб он ни от варева из незрелых плодов, ни от конского навоза, что пихали ему в рот деревенские бабки, когда болел он коклюшем».
Звали этого мальчика Митря Кокор, и вы, верно, его знаете, если читали одноименную повесть Михаила Садовяну.
Конечно, я зашел в землянку к Кокорам. Две девушки сидели там у очага, да, живые девушки, художницы с текстильной фабрики, увлеченные работой. Они смотрели на жесткий топчан, накрытый домотканым полотном, и переносили с него орнамент в свои альбомы. Поразительный орнамент! Основа его проста —

ромбы и полоски. Но как разнообразны их сочетания, с каким вкусом подобраны тона на красном фоне — зеленые, желтые, синие, как будто контрастные, спорящие между собой и все-таки сведенные в один цветовой аккорд!
Это сделала хозяйка бедной землянки при тусклом свете, сочившемся из крохотного оконца. Глаза болели от дыма, от горя. А покрывала на топчане, на сундуке, на подушке играют ручьями красок, смеются, Можно подумать, мастерица знала, что творения ее увидят другое время.
Народное искусство задохнулось бы, не будь надежды, его вдохновлявшей.
Я выхожу из землянки, проулком иду к водяной мельнице. Ветер гонит волну, она шевелит ветви плакучих ив, пошаливает с колесом. Кажется, мельница оживает, колесо со скрипом принимается за работу. И слышится, будто жалуется на свою судьбу батрак Митря Кокор.
Сотня шагов — и я из степного края перешел в горную Трансильванию. Здесь, в бревенчатом доме, тоже художники. Они срисовывают дубовые стулья на точеных ножках. Спинки стульев напоминают очертания скрипки. Среди сокровищ этого дома пастушеский посох. Его тончайший узор нанесен острием ножа. Сколько это требовало кропотливого труда, сколько бессонных ночей у костра, на высокогорном пастбище!
Сказочно хороши творения замечательных умельцев, народа-искусника, веками бившегося в путах!
«Маленький Париж»
Королевский Бухарест, город нищеты и роскоши, кичливо именовал себя «маленьким Парижем».

..
Собственно, так оно и произошло, только не вдруг.

Еще в королевской Румынии, в тяжелейших условиях, начали это благородное дело энтузиасты народного искусства, очарованные странники, которые бродили по селам, отбирали, а затем свозили сюда самые примечательные творения безымянных умельцев — зодчих и резчиков, гончаров и вышивальщиц.
Переступаешь порог хатенки, выбеленной внутри и снаружи, — и ты будто в лесном прикарпатском крае, в избе, где, по преданию, жили старуха Врынчоайя и семь ее сыновей — храбрые витязи, отличные плотники и художники. Не они ли придумали этот хитроумный пресс, чтобы зажимать кровельную дранку для обрезки? С первого взгляда не поймешь, машина это или взлохмаченная голова лешего, затейливая деревянная скульптура.
Покидаешь хату старухи Врынчоайя, всю в полотняных бабочках, сложенных из расшитых полотенец, — и несколько минут спустя ты в горном крае Кымпулунг. В избе ковры из овечьей шерсти, со ступенчатым орнаментом, похожим на гуцульский; на полках деревянные фляги и бочонки с выжженным либо вырезанным узором.
А вот изба, типичная для области Байя-Маре, тоже в Молдове, но тут все по-другому. На бревенчатый неоштукатуренный сруб нахлобучена большущая крыша, подпираемая кругом еще и столбиками. Внутри по стенам висят расписные кувшины. Какое племя оставило здесь свои любимые цвета — черный, желтый и синий — и свои узоры из цветов и листьев?
Быть может, никто не даст мне ответа. Имя этого племени, смешавшегося с многими другими в румынском народе, возможно, давно забыто. А искусство его художников осталось. Вот оно, на глазури длинногорлых кувшинов, на цветных скатертях и половиках, на деревянной формочке для сыра, на солонке.
Искусство талантливых умельцев, разоренных, обездоленных, нищих...
Я подошел к жилью, какого не увидишь теперь в Румынии. Передо мной курная землянка, крытая соломой, похожая на бугор, заросший сорняком. Когда-то она давала приют крестьянской семье в степной Олтении, недалеко от Бухареста. В плетеном амбарчике, стоящем на четырех столбах, хранился скудный урожай кукурузы... Тут, в сказочном селе, в воображении не могут не возникать тени прошлого... Под амбаром мне привиделся маленький мальчик в тряпье, играющий в пыли.

Покрывающие горные склоны леса соединяются с бульварами и садами столицы. Как она здесь на месте, София! Как естественно вписана она в ландшафт страны!
Природа обделила город водой, из рек, клокочущих в горах, не подарила ни единой. Теперь к столице отведены воды реки Искыра. Те крупные голубые капли
капли _ искусственные озера. В них купаются, катаются на лодках, на яхтах
Кроме того, Софию опоясывает теперь судоходный канал.
Насмотревшись, мы подкрепляем свои силы кебабом и нервозным кашкавалом. Рядом с верандой стартуют вагончики канатной дороги. Когда канат исчезает из глаз, кажется, будто они летят по воздуху.
К вагончику длинная очередь, и мы втискиваемся в автобус. Никола говорит, что иногда он позволяет себе пользоваться автобусом в день вылазки, при спуске конечно. Сегодня надо поскорее спуститься.
— Я вас веду к себе, — заявляет он властно. Квартира Николы Георгиева на бульваре, за живыми
шторами зелени, вся в солнечных зайчиках. Они прыгают по тахте, по салфетке с вышивкой, напоминающей украинскую.
На стеллажах много русских книг. Они здесь не иностранцы, кичащиеся яркостью нетронутых суперобложек. Русские книги читаются, они стоят вперемежку с болгарскими, такие же потрепанные, такие же близкие хозяину.
Ужином нас потчевала жена Николы — энергичная, быстрая Пенка, командир в доме. Когда мы расправились с фаршированным перцем, она с видом заговорщицы поставила вазочку с клубничным вареньем и блюдца.
— Наша церемония, — сказала она, протянув мне ложечку.
По болгарскому обычаю, первым пробует варенье почетный гость. Затем пьют кофе по-турецки, запивая холодной водой.
Так заканчивается вечер — последний в милой Софии.
БУХАРЕСТ Сказочное село
Начать рассказ о столице Румынии следует, по-моему, с села. С необычайного, сказочного села, в котором я очутился, не выходя из города,
5* 115
В этом селе не пашут и не сеют. Населяют его художники. Они там днюют и ночуют.
Образовалось оно из многих сел. Вообразите, что по волшебству с разных концов страны в Бухарест, на берег озера Хэрэстрэу, перенеслись дома со всем имуществом, колодцы, мельницы, резные ворота, даже уличные скамейки с фигурными навесами. И расположились посадами, раскинули свои палисадники, обросли цветниками, яблонями, вишнями.

Витоша отодвигалась, что обычно делают горы, когда к ним приближаешься. Дорога поднималась плавно, словно боясь утомить нас, словно извиняясь перед нами за коварную шалость горы. Витоша все отступала, только ее округлая, лысоватая макушка стала как будто ниже.
Этот подъем не страшен, даже если вы несете на себе тяжесть лет! Склоны Витоши пологие, ласковые, вам не преграждают путь утесы, у ваших ног не зияют пропасти.
Тропу, по которой мы поднимаемся, природа выложила камешками, правда довольно скользкими... Но вам любезно протягивает свою ветку молодой ясень. Чаща
молодого леса гостеприимна, она развлекает вас птичьим щебетом, угощает на полянках малиной.
Местами лес раздвигают осыпи. Тут надо быть осторожнее. Глыбы большие, гладкие. Никола объяснил мне, что это поток древней лавы, обработанный водой и ветром, и называется он «золотой мост». Камни и в самом деле сверкают на солнце золотистым блеском.
Никола шел впереди привычным, размеренным шагом. Иногда он молча притопывал на камне, указывая, куда мне ступить. Полагая, что меня необходимо ободрить, он усердно расхваливал вид с вершины Витоши.
— София — как с птичьего полета. Да что София,— Черное море! — произнес Никола.
— Да ну! — вырвалось у меня.
Он усмехнулся, обрадованный тем, что поймал меня. А птица в овражке, та рассмеялась громко.
Вершина Витоши не обманула моих ожиданий. С веранды гостиницы «Копыто» София вся перед вами. Она лежит курчавым ковром зелени, почти не показывая своих крыш. Едва заметны корпуса заводов в новых и возрожденных промышленных пригородах. Торчат только трубы.
— Наша сталь,—говорит Никола.
Мне вдруг вспомнились годы моей юности, первые наши пятилетки. Но царская Болгария была более отсталой, чем царская Россия. В Болгарию даже иголки, даже гвозди ввозили из-за границы.
Металлургический комбинат возле Софии воздвигнут с помощью советских инженеров.
София строит всевозможные станки, моторы и трансформаторы, радио- и телефонные станции, троллейбусы. Сотни новых изделий впервые выпускаются в Болгарии.
Труб множество, но дым над Софией не густ; его, верно, разносят ветры, поглощают зеленые защитники города...
А горы словно раскрыли объятия столице. Расходятся вправо и влево, погружаясь в марево.

Догадываешься, что София царская выглядела скучно, провинциально.
На одном из бульваров как раз при мне была фотовыставка «Старая и новая София». На снимках я увидел полицейских, очень похожих на российских городовых, покосившуюся дверь корчмы и ее хозяина — самодовольного, в жилетке и в феске. На снимках запечатлелись глаза голодных детей, понурые крестные ходы, оборвыш, торгующий в пасхальный день самодельными хлопушками и стереоскопами. И разгон рабочей демонстрации, и матери в немом ожидании у ворот тюрьмы. И трущобы, и ночлежки безработных...
И поклоны «отцов» города приезжему концессионеру-иностранцу: он ведь не погнушался, соизволил купить болгарский лес, болгарскую рудную залежь!
А новая София... Она бурно прорастает сквозь прежнюю столицу, ломает ее пределы, вытягивает свои кварталы далеко на простор Софийской долины.
Следом за новыми улицами бегут деревья. Зелени сейчас вчетверо больше, чем до войны. В Софии триста двадцать садов и парков.
Но зелень не заслоняет южного сверкания дня. Столица хороша щедрой шириной своих улиц, площадей, бульваров. Они вбирают солнце и синеву неба, они
устремлены в поля и дубравы или к громаде Витоши вдали, они словно распахнуты в будущее...
Такой хотел видеть Софию Георгий Димитров.
Там, где широкий Русский бульвар выходит на Площадь 9 Сентября, белеет мавзолей. Черным крепом падают на мрамор тени деревьев. Неподвижен почетный караул, пропускающий вереницу посетителей.
Георгий Димитров навечно с живыми.

Витоша

Наступило воскресенье. Каюсь, я не очень рассчитывал увидеть Николу, моего знакомого с теплохода. Мало ли какие обещания даются при расставании, а потом забываются!
В то утро в вестибюле гостиницы было людно. Кутаясь в белые покрывала, степенно продефилировала группа африканцев. За круглым столом тараторили и хохотали греки. У ларька с сувенирами толпились только что приехавшие французы. В этом столпотворении твердо и неподвижно с рюкзаком и в шортах стоял Никола.
— Нет,—сказал он, оглядев меня.—Так на Витошу нельзя. Возьмите пиджак.
Я поспешно повиновался. Совесть жгла меня за недоверие к Николе.
Мы пошли. Впрочем, — чтобы быть точным — мы сели на площади в трамвай, доехали до кольца, а оттуда пошли.

Они не зовут вас, а сдержанно информируют: тут гостиница, там складкарница (кондитерская), там, в доме с тремя почтовыми ящиками, поща. Один ящик для простой почты, другой — для воздушной, третий — для срочной.
Впрочем, не всегда все так понятно, часто вывески заставляют поломать голову. Что такое, например, шкемберджийница? Зайдите, вам подадут шкемберджи — суп из рубца с чесноком. А в бозаджийнице угостят 6озой — чуточку алкогольным кисло-сладким напитком из забродившего солода.
Путешественник еще раз убеждается, каким увлекательным занятием может быть чтение вывесок. До крайнего предела доводит ваше любопытство

«НЕРВОЗЕН КАШКАВАЛ»

Пусть вам уже известно, что «кашкавал» — это плотный, зеленоватый сыр, употребляемый часто в горячем виде. Но он еще нервный, оказывается! Да, так оно и должно быть. «Нервозность» переводится как «острота».
Вы сворачиваете на другой бульвар, более молчаливый. Тут ветви затеняют окна научных институтов, заглядывают в больничные палаты.

Бульвар глушит столичный грохот, охватывает своими шорохами, ароматом, сбрасывает на вас ливни солнечных бликов. Под прямым углом его пересекают другие бульвары. По этому бульвару можно выйти за город. Идешь будто по парковой аллее, почти не ощущая города, его сутолоки, его раскаленного камня. Каштаны, липы, дубы, статные молодцы тополя пышно драпируют здания, особенно старые. Новые крупнее. А их зеленое обрамление еще не успело подрасти. Вероятно, поэтому София в общем производит впечатление очень молодого города.
Правнучка фракийской Сердики, внучка славянской столицы Средец, она в то же время едва ли не самая новая из главных городов Европы. Ведь после освобождения от турок София отстроилась в сущности заново. Тогда же и появилось на плане города слово «булвард» Болгария хотела иметь столицу типично европейскую. Прибыли архитекторы из Германии, из России. Но конечно, разоренная, отсталая страна не могла тягаться блестящими столицами соседей.
Здесь видишь дом, словно перенесенный из русского губернского города,— с железным крыльцом на крученых столбиках, с простенькими лепными наличниками, с мезонином. Там — здание как будто с окраины Берлина: высокая черепичная крыша, узкий разрез готических окон, каменные балкончики с цветами и виноградом.

Так прозвал народ свою героиню Велу Пееву.
В тяжелом бою ночью Вела была тяжело ранена и потеряла сознание. Когда она очнулась, в горах стояла мертвая тишина. С трудом поднялась, побрела искать своих. Жительница города, она плохо знала горы.
Вела разрешала себе недолгий отдых в сторожке, в шалаше охотника, и шла дальше, голодная, стиснув зубы от боли, стягивая затвердевшим бинтом гноящуюся рану. Шла с одной только мыслью — добраться к своим, снова сражаться.
Жандармы выследили ее. Им приказано было взять партизанку живьем. Они окружили Велу, сулили ей прощение, деньги. Она отвечала пулями.
Народ чтит место гибели Белы Пеевой — выемку в скале, где остались стреляные гильзы и кровь.
Победу и во второй раз принесла братская страна. Наступило 8 сентября 1944 года. В Болгарии — советские воины.
Они еще не дошли до Софии, а иго фашистов уже кончилось. Всюду, в городах и селах, из гущи народной рождается новая власть. Радио разносит голос Георгия Димитрова.
Закаленная в испытаниях дружба крепка и сегодня. Юная хозяйка музея говорит нам о советских тракторах, которые выручили крестьян в первую послевоенную весну, о помощи Советского Союза и машинами, и специалистами, о том, как при содействии друзей сооружаются болгарские заводы и электростанции, добываются уголь и металлы.
Мы выходим из музея, как из дома наших близких.

На бульварах

Бульвары, бульвары... Пройдемся по ним, они откроют нам истинный облик Софии.
Я говорил о контрастах Софии; но они гаснут, как только покидаешь ее центр. Правда, на плане города указаны еще две мечети, две-три старинные церквушки, но я их не видел. Наверно, их скрыла от меня стена зелени. А слепых мазанок, глиняных дувалов, караван-сараев времен турецкого ига и не отыщешь: все это давно похоронено под гладкими светло-серыми плитками мостовой, на которые так приятно ставить ногу.
Как и югославы, болгары переняли от турок лишь рецепты восточной кухни и, по-моему, поступили правильно. Вы согласитесь со мной, если зайдете в кебабчийницу на бульваре Георгия Димитрова и отведает кебаба или острого бараньего супа — шурпы.
Бульвар этот, идущий от мечети Буюк-Джамия к вокзалу, самый людный из всех бульваров Софии. За де ревьями мелькают вывески, скромные болгарские вывески.