Галопом по Европе

Среди этих диковинных построек терялись узкие расщелины-переулки.
Похоже, это заколдованный, уснувший город в лесной глуши...
Но нет, строитель здесь — природа. Стены отшлифовала вода. И она же вместе с ветром пробила пещеры, ниши, ущелья.
Среди скал есть «Малахов курган», есть «Шипка». Стрелки у шоссе направляют путника в «Замок филинов» с его причудливыми, прорытыми водой коридорами или в ледовый грот, где в июле таится зима.
Вам покажут грот, где ясно видны круглые выемки в камне: здесь, по мнению историков, вырезали жернова для мельниц римских латифундий. Ведь землями тревиров владели крупные римские землевладельцы.
В другом месте можно различить богиню Диану, высеченную на камне, и полустершуюся латинскую надпись.
У многих стран есть свои Швейцарии. Есть она и у Люксембурга. Чем он хуже других! Люксембургская Швейцария, правда, миниатюрна — возвышенности здесь редко превышают четыреста метров. Но зато как многообразен рисунок долин, скал, каньонов! Сколько красок! Серые песчаники, светлые доломиты, известняки, черные сланцы! А летом еще и зелень лесов, в которых рядом с сосной растет кизил, недалеко от березы — грецкий орех.
Черты природы многих стран как будто сжаты здесь в одной горсти. И напрасно местные туристские фирмы взяли напрокат вывеску Швейцарии. У Люксембурга есть свое лицо, которого ему, право, нечего стыдиться.
В люксембургской Швейцарии бывает много туристов. Летом на зеленом склоне горы среди узловатых дубов они разбивают палатки, разжигают костры. Рыболовы спускаются по замшелым камням к речке ловить форелей. Любители тихого отдыха заполняют уютные, маленькие пансионы на десять — двенадцать комнат.
Стоят эти «приюты» и «убежища» поодаль от шоссе, среди зарослей над горным потоком.
Спустился вечер и стал безжалостно набрасывать темные покрывала на деревья, на пансионы, на скальную феерию, словно сторож в музее.
Часа через два лес остался позади и перед нами в небе засиял зеленый крест. Мы вернулись в столицу, проделав по стране круг в сто пятьдесят километров. Но не простых, а уплотненных, чисто люксембургских. Вряд ли еще где-нибудь на земном шаре есть такие километры.
Что нового в столице?
На наш вопрос д'Артаньян — пусть уж останется это имя за портье нашего отеля — откликнулся довольно бурно.

Они словно прячутся от надменного аббатства, громоздящегося на холме, того самого, которое вошло в историю католической церкви как оплот жесточайшего доктринерства и нетерпимости. Оно видно из всех домов городка. Кажется, даже пустые окна заброшенного замка взирают на обитель с немым подобострастием.
В тени, падающей от замка, у входа в мясную лавку висит кабанья туша — огромная, лохматая, черная; от нее так и веет лесной чащей.
Два мальчугана «расстреливают» кабана, упоенно щелкая жестяными пистолетами. Это маленькие ковбои. На них широкополые шляпы, пояса с бляхами и кобурами, — должно быть, подарок к рождеству.
Киносъемочный аппарат Каплера, конечно, уже действует. Поэтесса Юлия Друнина, как всегда, режиссер съемки. По ее указаниям ребята разыгрывают батальные сцены. Все довольны.
— Вы охотники? — спрашивают ковбои по-французски.
Охотники, видно, здесь в почете. Мальчики вежливо молчат, но чувствуется: мы безнадежно упали в их глазах.
— А то мы бы вам показали, где барсук живет,— сказал один ковбой.
— Мы знаем, где олени есть, — похвастался его приятель.
— Где?
— Вон там,—и он показал на лес, нависший над городком.— Очень-очень близко.
Детский писатель Макс Бременер заговаривает с ребятами по-немецки. Они бойко отвечают.
— Может быть, они и по-грузински могут,— смеется поэт Нодар Гурешидзе.
А где же суматошная, тесная, окутанная заводским дымом Западная Европа? Наверно, за тридевять земель...
Нам еще предстоит дорога в глубь лесного края. Для этого мы поворачиваем от Клерво к югу.

Селения редки. Здесь настоящие просторы. Шоссе вьется по излучинам рек, потом начинается горный серпантин. Долины рек все глубже врезаются в горы. Мы проезжаем мимо скал, прозванных ныне алтарями дьявола. Здесь, на огромных камнях, приносились когда-то кровавые жертвы.
Камни грубо отесаны, в расположении их чувствуется некий загадочный для нас порядок. Может быть, это были храмы? И здесь возносили свои молитвы друиды — жрецы и предводители кельтов?
Но вот еще развалины храмов или остатки крепостей. Вдоль шоссе тянутся высокие, местами осыпавшиеся трещиноватые стены, иногда встречаются круглые башни с пучками деревьев наверху вместо купола. А вот причудливые карнизы в несколько этажей и огромные ворота в черную пустоту.

Но не это главное в Виан-дене.
Возле моста, на набережной, стоит небольшой, вросший в землю дом. Посетителям показывают комнаты оклеенные старыми, выгоревшими обоями, конторку, чернильницу... Можно прочитать слова, произнесенны однажды здесь, на крыльце, растроганным седовласы человеком:
«Я хотел бы все ваши руки собрать в своей, крепко сжать своей рукой...»
Он сказал это собравшимся у его крыльца местным жителям. Среди них музыканты, члены ансамбля «Рабочая лира». Они пришли, чтобы сыграть серенаду в честь дорогого гостя — Виктора Гюго.
Гюго приезжал сюда несколько раз. Он очень любил Вианден. Ему нравилось просыпаться на широкой деревянной кровати, вдыхать полной грудью воздух у открытого окна над речкой в солнечных бликах, нравилось бродить по лесам и среди развалин графской твердыни.
Однажды на колокольне ударили в набат. Гюго выбежал одним из первых, схватил ведро и всю ночь вместе с другими гасил пожар.
Гюго видели на осенней ярмарке орехов, у каруселей, видели в таверне среди крестьян за стаканом «кветча» — здешней сливовицы.
Последний раз Гюго занимал комнату в доме у моста летом 1871 года.
Дом у моста — святыня в Виандене. О Гюго говорят так, как будто он все еще живет здесь. Неслышно течет холодная, сонная речка. И холмы, и щербатые остатки крепости, и дома на том берегу — все поглотили туман и темнота. Только редкие фонари едва теплятся в дрожащей дымке. На мосту памятник. В чертах Гюго, высеченных из камня, залегли резкие, беспокойные тени.
В люксембургской Швейцарии
Право, километры здесь другие!
Всего-навсего сотня их намоталась на спидометр — расстояние, по нашим масштабам пустяковое. А между тем позади уже больше десяти городов и несколько областей с разными наречиями. В одном селении мы слышали знакомое «гуден мойен», в другом — «мюрген».
От волнистых равнин юга страны, лишь кое-где зачерненных лесом, мы проехали по мозельской долине винограда на север, затем поднялись по ступеням хвойных Арденн. Сменялись ландшафты, климаты.
На юге, вокруг домен, на квадратный километр приходится до тысячи человек, а в лесных районах севера — тридцать — сорок человек.
Городок Клерво как будто сполз с крутой горы вместе с осыпью. Стряхнул с себя песок, гравий и, едва удержавшись на крутом берегу, впился в ложбины своими зигзагообразными, отчаянно раскиданными улицами.

Последний раз... Только он коснулся струн, как судьи, публика, а затем и все обитатели Эхтернаха начали плясать. Никто не заметил, как скрипач ушел из города. Прошел день, другой, третий, а люди все плясали на улицах, на виноградниках и даже в церкви. Плясали, обливаясь потом, томимые голодом, жаждой. На счастье явился в Эхтернах святой Виллиброрд и молитвой снял чары, остановил мучительную пляску.
И поныне тысячи людей съезжаются к престольному празднику. Многие относятся к церемонии всерьез: есть поверье, что шествие в крестном ходе может избавить от любой болезни и самого участника процессии, и его родственников.
Через весь город шеренгами, держась за концы белых платков, двигается процессия одержимых. Три шажка вперед, два назад или пять шажков вперед и три назад. Впереди приплясывает самый старый житель города, за ним — священники, поющие гимн. Грохочет оркестр.
— Музыка со всех сторон бьет в уши,—говорит Лоран, испытавший это на себе.— Недаром говорят: где один люксембуржец, там розовый сад, где два, там сплетня, а три — это духовой оркестр. Ну вот и стараются. Знаете, ноги сами идут, и не хочешь, да пустишься в пляс...
Шествие длится несколько часов и завершается в церкви торжественным молебном. А затем народ кидается к ярмарочным лоткам, каруселям, в кегельбаны и, понятно, в пивные.
— Мсье, — сказал нам на прощание хозяин, — я вам очень советую приехать. Вы нигде в мире не увидите ничего подобного. У меня бывают клиенты из Англии, мсье. Даже из Канады, мсье. Даже из США.
Лицо его с жиденькими усиками было при этом исполнено благоговения.
И вот я уже в автобусе и смотрю в окно. Городок мирно дремлет, притулившись к гряде Арденн, одурманенный их хвойным ароматом. Он, кажется, и не подозревает о своей чуть ли не всемирной славе.
Мы трогаемся дальше. Дорога все чаще взлетает с холма на холм и постепенно набирает подъем.
Уже смеркалось, когда мы нырнули в Вианден. Да, именно нырнули. Скатившись с пригорка, мы очутились на извилистой улице-теснине. Пышно разузоренные фонари на железных бра, подслеповатые мезонины, подвальные таверны, выщербленный лепной герб на стене, дева Мария в нише, одетая в ситцы по-крестьянски...
Вон, вон из машины! Разве можно не пройтись по этому городку-музею! Улица сбегает к речке Ур, к мосту, а затем карабкается на холм, к руинам огромного замка графов Нассау.

Теперь туристы гурьбой толкают рычаг и дивятся: до чего же сильны были прежние виноделы! Домашнее приготовление вин уже в прошлом. Сейчас виноград свозят на заводы, принадлежащие или монастырю, или графу — владельцу соседнего замка, или крестьянской кооперации.
Деревня обычно небольшая, часто это один ряд домов, обращенных лицом к реке. В непременной харчевне тяжеленные дубовые скамьи, на столах миски с горохом — закуской к пиву.
На вершине холма, над крышами, статуя святого Доната, оберегающего дома и посевы от града и бурь.
Мозель отбегает вправо, рубежом теперь служит его приток Сюр — речонка и вовсе ничтожная, затянутая осокой. Слышно, как в Западной Германии гогочут гуси.
Виноградников стало меньше, все ближе кудрявым прибоем надвигаются на дорогу леса.
Обедаем мы в Эхтернахе в уютном сводчатом ресторане. Плечистые, рослые официанты, толстяк хо зяин и его мило краснеющие дочки смотрят на нас с приветливым любопытством. Господа из Советского Союза? Оттуда клиентов еще не было. Жаль, сейчас ничего интересного нет! Надо приехать летом, на праздник.
— Какой праздник? — спросил я.
— Мсье! — хозяин поднял брови. — Вы разве не слышали? День святого Виллиброрда. Наша танцующая процессия.
Я смутился.
— Безумие! — подал голос наш Лоран. Эта явная непочтительность, однако, никого не обидела. Дочки захихикали, а хозяин сказал с чувством:
— Вы бы видели, господа, сколько у меня тогда бывает клиентов!
Разумеется, мы стали расспрашивать.
Городок стар, базилика Виллиброрда с ее аркадой в романском стиле и круглыми, острыми башенками по карнизу стоит уже тысячу лет, а праздник святого Виллиброрда отмечают с еще более ранних времен. Вероятно, в прошлом это был какой-нибудь дохристианский магический обряд. Из памяти народной он уже исчез. А вот танцующая процессия живет до сих пор.
Если верить церковникам, святой Виллиброрд, англичанин, принес в Арденны истинную веру, разбил идолов и прогнал некую эпилептическую хворь. С тех пор верующие каждый год славят этот подвиг, двигаясь вприпрыжку в крестном ходе под музыку и пение.
Другое объяснение дает легенда. Один горожанин был несправедливо обвинен в убийстве. Перед казнью он попросил разрешения сыграть на скрипке.

..
Фасады в Эше опрятные, стены толстые. Не сразу угадаешь, что за ними есть и обездоленные, и недовольные, и парии стальной метрополии — полуголодные бедняки.
«Заботами благотворителей в пятницу в 14 часов начинается продажа мяса по дешевым ценам»...
Маленькое объявление не бросается в глаза. Оно словно прячется в тень, подальше от богатых витрин и от плакатов туристской конторы, приглашающих вас провести отпуск под южным солнцем.

В дальний путь

Не смейтесь, да, мы отправляемся в дальний путь по Люксембургу.
От Эша, расположенного на крайнем юге, рядом с Францией, мы поедем на восток, к Мозелю, а потом свернем на север. Сделав круг в полторы сотни километров, мы вернемся в столицу. На пути Эхтернах, Вианден, Клерво — города неведомые и манящие.
Но как назло туман. Сможем ли мы что-нибудь увидеть? Влезаем в автобус, ежась от холода и от огорчения. Стиснув зубы, мы посылаем туману все проклятия, призываем против него все добрые силы природы.
И стало по-нашему. На берегу Мозеля туман вдруг рассеялся и перед нами открылись пологие холмы, почти черные от голых, тронутых морозом виноградников.
Скромная речка, серая под серым небом, вилась по долине, застенчиво разделяя два государства.
— Там Западная Германия,— сказал Лоран, показывая на противоположный берег. — Знаете, в Люксембурге ни в коем случае нельзя превышать скорость: вылетишь или к западным немцам, или к французам.
На той стороне реки, совсем рядом, тянутся фермерские дома-сундучки. У самой воды, в болотистой низине, громоздятся огромные выбеленные скотные дворы. Цепочка построек прерывается рощей или лоскутком поля. А вот красно- и сизокрышие здания сгрудились, облепили церковку, — это деревня.
Они похожи, оба берега — немецкий и люксембургский, и все-таки неодинаковы. Там лес посаженный, лежит аккуратным ковриком. Здесь же лес суровый, дикий.
И постройки здесь другие. Они как будто старше. Это дома-укрепления. Люди, коровы и лошади — все за стенами, наглухо замыкающими маленький четырехугольный двор. На улицу сторожко глядят оконца. Кое-где различаешь традиционный орнамент на воротах: Шляпки гвоздей, вбитые плотными рядами, составляют очертания солнца, разбросавшего лучи...
Солнце — древний символ страны виноделов! Говорят, кое-где сохранились еще старые давилки — жернова на круглой каменной чаше.

— Что вы, синьор, никакого расчета! Мужчина и то не добьется хорошей зарплаты, если он приезжий. А женщина и вовсе! Моя подруга устроилась на завод, и велика ли радость? Ей платят почти вдвое меньше, чем мужчине, за ту же работу. У вас в России разве не так?
Она страшно удивилась, узнав, что у нас и женщины, и мужчины получают одинаковую зарплату. Франческа еще раз уголком глаза взглянула на Перуджу.
— О синьор, если бы я там, на родине, могла так устроиться, как здесь! Отель приличный, вы понимаете...
Мы вышли.
— Чао! — крикнула она мне, переходя улицу. Как-то сложится судьба Франчески из Перуджи!
Вербовщики рабочей силы, рекламы акционерных обществ в унисон твердят о равных и неограниченных возможностях для работающих в рудном бассейне. Но я убедился, что Франческа права.
Конечно, труд рабочих-умельцев, людей высшей квалификации оплачивается хорошо. Дети многих из них, окончив лицей, имеют возможность учиться дальше, получить высшее образование. Однако такое будущее для огромного большинства недостижимо! В стране нет высших учебных заведений, дипломы добываются за границей. Среди студентов люксембуржцев дети рабочих и крестьян составляют всего-навсего пять процентов.

Рабочий не из элиты, но квалифицированный получает до десяти тысяч франков. Три тысячи он отдает за квартиру из двух комнат, около трети отнимают налоги, франков сто пятьдесят идет на взносы в больничную кассу. Лечение у заводского врача, однако, не бесплатное, лекарства дороги. Словом, чтобы свести концы с концами да еще отложить на черный день, надо экономить каждый франк.
При всем том рабочие живут здесь получше, чем во Франции или в Бельгии. Да, заработки на рудниках, на сталелитейных заводах едва ли не самые высокие в Западной Европе. В чем же дело? Ведь маленький Люксембург не обладает колониями, прибыли от которых как известно, позволяют хозяевам подкармливать рабочую аристократию. Но зато масса приезжих — итальянцев, испанцев, греков, людей, измучившихся в поисках работы, часто готова на любые условия.
Что может быть выгоднее для монополий! Вот удобная возможность разделить рабочий класс на своих и чужих, сделать кое-какие уступки и поблажки своим, а чужих прижать, задержать их на черной работе, не пускать дальше низших ступеней профессии! Оправданий этому находится сколько угодно: приезжие, мол, нерадивы, смотрят в лес.

Вероятно, и эта цифра — рекорд в Западной Европе. В Эше есть театр, правда не имеющий постоянной труппы, музей Сопротивления фашистам, отличный стадион. Много детских площадок для игр и спорта. В обширном городском лесопарке устроен зверинец, отведены места для туристов с палатками.
Верно, не напрасно сверкают витрины туристских контор, готовых снарядить вас куда угодно, хоть на пляжи Бразилии.
Я как-то зашел в одну из таких контор. У плаката стояла молодая итальянка. Она даже поднялась на цыпочки, чтобы лучше разглядеть маршруты.
— Мадонна миа! — восклицает она.—Ах, синьор, это же моя Перуджа.
Бразилия ей, конечно, ни к чему. Только Перуджа! До чего же хочется побывать на родине! Клерк раскладывает перед девушкой расписания, прейскуранты.
— Санта Мария! Нет, это дорого!
Порывистая южанка не может сдержаться, она высказывается несколько громче, чем здесь принято. Лысый клерк, невозмутимый хранитель ключей от всех стран мира, смотрит на итальянку неодобрительно.
Она вздыхает, комкает платок...
Так случилось, что первый в Люксембурге разговор о житье-бытье завязался у меня с Франческой, уроженкой Перуджи.
— Вы понимаете, синьор, я тут уже третий год. О, я бы ни за что не променяла нашу Перуджу на этот холод. Брр! Но что мне оставалось делать? Заработки у нас плохие, а тут... Послушаешь — прямо-таки рай в Люксембурге! Ну, я устроилась в отеле горничной. Платят три тысячи франков в месяц, вот и весь рай...
Да, деньги небольшие. Понятно, Франческа снимает комнату из дешевых, но даже она поглощает четвертую часть зарплаты. На еду хватает, но много ли остается? Девушке же надо иметь вид! А за модой не угнаться: модные вещи ужасно дороги.
Я спросил Франческу, во сколько обошелся бы ей отпуск на родине.
— Ох, синьор, нечего и думать! Каждый год собираюсь, и никак не выходит... Мадонна миа! За одни билеты надо отдать все, что я получаю в месяц. А там кто меня будет кормить?
Вот они на плакате, купола Перуджи. Горько расставаться с мечтой. Рядом висит карта Европы, вся в голубых стрелках авиалиний. Я на глаз измеряю расстояния. Перуджа не так уж далеко. Гораздо ближе, чем от Москвы до Сочи.
Однако почему бы Франческе не подыскать другую работу? Ведь конъюнктура нынче неплохая, найдется место и на производстве.

Почти по всей южной половине страны встречаются небольшие рудники, небольшие заводы.
О том, что Эш — столица рудного бассейна, трудн догадаться. Улицы его тихи, малолюдны. По вечерам немногочисленных кафе пьют пиво, листают газеты К сенсациям из Парижа и Голливуда, к похождения красавиц экрана житель стальной метрополии равнодушен. Зато известия политические он изучает досконально и тут же негромко обсуждает их с товарищами.
За стенкой щелкают деревянные шары — там кегельбан, такой же как в любом городке, в любом селении.
Играют на выпивку: на деньги запрещено. Пьяных, впрочем, не видно. Вообще Эш отличается редкостной для города неиспорченностью. Его судебная хроника за полвека насчитывает всего восемь убийств да двадцать пять драк с нанесением увечий.
О стриптизе, об ансамблях твистеров — кумирах истерической толпы за океаном — здесь знают разве что понаслышке. Выборы мисс Люксембург не популярны. Довольствуются конкурсом более скромным: раз в год в Эше, в зале ресторана, баллотируется «мсье Рудный Бассейн». Рабочая многотиражка помещает фото лауреата. Тем дело и кончается, потому что в Эше некому снимать его для кино или для рекламы зубной пасты.
На перекрестках чинно, почти безмолвно встречаются пары, тихо гуляют по отмытому мылом тротуару при свете опрятных, домовито убранных витрин. От вьюги или дождя их укрывает кинотеатр, разумеется «Метрополь».
В Эш тянутся не только парни из окрестных селений. Он стал обетованным городом для многих бедняков иностранцев. Каждый четвертый житель Эша — итальянец. Одни приезжие только и думают, как бы накопить денег и махнуть обратно, другие — и таких большинство — прижились тут. Предел их мечтаний — поехать в Италию хотя бы на две недели во время отпуска, отогреться, поплавать в теплом море.
Увы, и это не так-то просто!.,.

Сыновья и пасынки

Фасады городских доходных домов Эша излучают благополучие. В их ряд втиснуты сохранившиеся от прежнего селения старые фермерские дома с широченной аркой ворот, с прищуренными оконцами, похожими на амбразуры. Эти ветераны усиливают ощущение добротности, простого, но постоянного уюта. Выделяются большие новые здания лицеев — мужского и женского. Из отчета муниципалитета видно, что среди молодежи, получающей там законченное среднее образование, до сорока процентов дети рабочих.

В своей мансарде он проводил исследования, от которых зависело будущее люксембургского рудного бассейна да и многих других.
Метод томасирования, появившийся в восьмидесятых годах, избавил железо от фосфора. Для Люксембурга это означало промышленную революцию.
Пришла она с запозданием, но как нельзя кстати. Крестьянам становилось тесно, малоземелье гнало людей за моря, в чужие страны. «Теперь наша молодежь,— воскликнул с облегчением один публицист,—отправится на заработки не в Америку, а в Эш».
Эта фраза, пожалуй, лучше всего объясняет то нежное, даже лирическое отношение к стали, какое наблюдаешь в Люксембурге. Да, благодаря ей тысячи людей смогли остаться на родине. Маленький Люксембург нашел наконец свое занятие в современном мире. Занятие уважаемое, а главное, прибыльное, так как сталь — самая постоянная любимица конъюнктуры в наш беспокойный век.
Недавно горняки обнаружили забытый рудник времен тревиров. Это было событием не только для археологов. Нет, новость облетела всю страну, почти все газеты писали об этом.
Наравне с древней готикой и руинами замков оберегаются старинные доменные печи, топившиеся древесным углем, орудия и штольни пионеров рудного дела.
Картину плавки или проката часто изображают художники, о стали сложены песни. В литературном альманахе поэтесса Генриетта Тейсен, влюбленная в свой край, говорит о первооткрывателях металла:
Сегодняшний пропитан хлеб
их мужеством в те дни. Нет, недостоин Эша тот,
кто стали не сродни!
Сталь — предмет национальной гордости люксембуржцев.
Другие отрасли промышленности развиты куда слабее, чем металлургия.
По производству стали на душу населения «малыш» держит мировой рекорд. Но интересны не только относительные цифры. Люксембург выплавляет стали намного больше, чем все три скандинавские страны, вместе взятые. А по выпуску чугуна он обогнал не только их, но также Италию и Австрию.
И однако, Люксембург не превратился в страну-город, как его соседка Бельгия. Сталь не смяла ни розы, ни виноградники. Завод здесь — лишь деталь пейзажа. От завода бегут рельсовые, шоссейные пути, а еще чаще —проселки и тропинки, ведущие в заросли, где щебечут птицы, поют ручьи.
Люксембург не знает заводов-гигантов. Его рудны богатства рассеяны в недрах.