Галопом по Европе

Любители совершать восхождения не отыщут в Арденнах высоты более семисот метров. Однако и туристам, и будущим покорителям Альп интересно здесь просто полазить по скалам из песчаника и сланца. Но надо быть очень осторожным: песчаник местами предательски осыпается. Это погубило многих смельчаков, и в том числе народного героя Бельгии — короля Альберта.
Здесь есть водопады и пещеры, а одна из речек, блуждающих по Арденнам, уходит под землю, а потом вновь выбегает на поверхность. Есть минеральные источники, например знаменитые воды Спа. А как разнообразен здесь климат! В горах он суров, а на равнине мягок. Из хвойной чащи можно спуститься на поле, засеянное табаком...
...Из долинки, где приютился пансион рыбаков, дорога взлетает на гору, где построен «шалаш» для лыжников. Вокруг сосны, ели и вдруг — ватага молоденьких березок! А вот ложбинка, сплошь поросшая белыми березами. Знакомый, буквально среднерусский пейзаж.
На развилке дорог мы увидели ярко-желтую машину технической помощи. Если вы член туристского клуба и исправно платите взносы, то помощь вам будет оказана бесплатно.
Говорят, до войны ездили меньше. Теперь в турист-клубах Бельгии десятки тысяч людей. Туризм --массовая страсть в наш нервный, дымный век... Есть в Арденнах место и для путешествия самого рискованного. Отрезок дороги, петляющей по холмам, введен для автомобильных гонок. Победитель получает приз. Да, как в Монте-Карло! Норма — три тысячи километров за двадцать четыре часа! Кто скорее? Крупные выигрыши будоражат, гонки каждый год добавляют несколько аварий в хронику дорожных происшествий.
В нашем автобусе оживление: среди пассажиров оказался победитель в таком состязании — белокурый молодой человек с рассеченным подбородком.
— Жена не знала, куда я ездил. Сказал, что проведать родителей... Иначе ни за что бы не отпустила! Ну, собрались мы... Сначала месса в честь святого Христофора, патрона шоферского. И началось... Был один момент, на повороте... Непонятно, как уцелел. Обошлось хорошо, на премию мы квартиру обставили.
Водитель автобуса, розовый, смешливый толстяк Лоран, фыркнул и спросил:
— Не ваша там машина? Вон та, со смятым капотом и без фар?
За обочиной шоссе я увидел нечто похожее на кладбище автомашин.

— Очень хорошо!

В Арденнах

За Намюром валлонская земля движется навстречу волнами. Покрытые зеленой пеной хвойных лесов, они напоминают океанскую зыбь. Чем дальше, тем выше эти волны — след давно минувшей геологической бури. И вот на горизонте вырисовывается цепь невысоких гор, сглаженная временем, сплошь заросшая густым лесом.
Мы въезжаем в арденнский лес.
Карта покажет нам, что зеленые волны затопили весь юго-восточный угол Бельгии и часть Великого герцогства Люксембург. Они ворвались и в Саарский бассейн Западной Германии, и во Французскую Лотарингию.
Карта бельгийских Арденн усеяна значками, изображающими срезы сосны: это эмблема лесной и лесохимической промышленности. Часто попадается и кирка горняка: Арденны дают железо.
Однако, попав в этот край, мы чувствовали себя в настоящей глуши. Крупные поселения встречались все реже. Перегоны между ними увеличились до десяти-пятнадцати километров. Мы словно попали в другую страну. Правду говорят про Бельгию, что это Западная Европа в миниатюре!
Арденны — единственный край, где еще возможны романтические походы с рюкзаком за спиной, с палаткой и где еще могут побродить охотники.
На севере страны разве что постреляешь зайцев, расселившихся по дюнам, в кустарниках. Кое-где там попадаются еще фазан да дикая утка. Когда фламандский барон приглашает гостей на охоту, его егеря выпускают из сетей дичь, наловленную заранее, прямо под ружья. Здесь же, в Арденнах, настоящее привод Просто глазам не веришь, когда видишь вдруг дорожный знак, предупреждающий:
ОСТОРОЖНО, ДИКИЕ ОЛЕНИ!
В этих местах на обед вам предлагают жареную оленину или кусок кабаньего окорока. В маленьких город ках хозяева мясных лавок у самого входа развешивают закупленные у охотников трофеи: огнистых фазанов пестрых тетеревов...
В арденнских речках водится форель. «Царство форелей» — так называется пансион для рыболовов, раз. местившийся в уютной старой ферме, возле окруженной ивами водяной мельницы. Вообще все эти пансионы, «шалаши» и таверны очень приветливы. Тут не видно ни гипсовой плавчихи, ни монументальных урн в стиле барокко, ни территории, обнесенной стеной крепостного типа. Нет ни парадной арки со стандартным приветствием, ни надписей, указывающих задачи и обязанности отдыхающего.

— Привыкает. Город рядом, пятнадцать минут автобусе... Да ведь скотину не бросишь. Ну ничего училась на агрономическом, ей нравится заниматься хозяйством.
Он прибавил, что в округе почти все фермеры средним сельскохозяйственным образованием, а некоторые даже с высшим. Иначе с хозяйством не справишься Современная ферма — штука сложная. Каждый крестьянин мечтает и сына своего сделать специалистом по сельскому хозяйству.
Сельским трудом занято всего около восьми процентов работающих Бельгии, но это все люди, знающие свое дело. Они на четыре пятых обеспечивают свою страну питанием.
— Зять тоже учился в институте, но до диплома не дотянул. Ладно, парень смышленый. Работают оба зверски. Телевизор завели, а смотреть некогда. Ну, по воскресеньям в церковь. Кюре у них в деревне такой, что... Заехал я как-то к дочке, а она мне рассказывает. Приходил, говорит, к нам кюре. Заметил, что я на прошлой мессе не была, пожурил. Потом расспрашивал, как живем, почему холодильника нет, почему мебель старая. Денег не хватает? Так церковь поможет. Поможет, если, конечно... Ну, и прямо поставил условие: посещать мессы, а на выборах голосовать за католическую партию. Да! А вы как думали?
Мой разговорчивый собеседник вспомнил, как в свое время женщины добивались права голоса. В числе их союзников была церковь. Ничего удивительного, что авторитет у нее среди женщин большой, особенно в деревне. Католическая партия немало выиграла...
— Ого! — агроном оглядел батарею пустых бутылок с маркой «Пьебеф», выросшую как-то незаметно.— Вот это напрасно! От пива зимой что за радость! Оно же холодит, верно?
Не дав мне ответить, он махнул рукой.
— Все равно! Люблю пиво, черт меня унеси! Я даже у них тут в соревновании «питейном» участвовал... За это меня угощают в кредит. Ты не забыл, Шарло? — спросил он у хозяина кафе, сухонького седого старичка с лохматыми бровями.
—- Бог с тобой, мальчик! — ответил тот. Прощаясь, агроном задержал мою руку.
_ Я сейчас к ним еду, к моим ребятам... Вам бы интересно было побывать у них на ферме. Но понимаете, им сейчас не до гостей. Мари на днях родила... Да, произвели на свет нового фермера.
Желаю ему счастья,— сказал я. Спасибо, я им передам. Калинка! — вспомнил он и засмеялся.

А не понравился участок, не отвечает новым требованиям — возьми другой. Только плати аккуратно хозяину.
— Легко сказать «плати», — усмехнулся агроном. — А свобода предпринимательства — это вообще чепуха, фикция. Возьмите вы это кафе, в котором мы с вами сидим. Думаете, владелец свободен? Думаете, он может поставить лишний стол, не спросив согласия у патрона? Вряд ли! Какой патрон? Скажем, фирма «Пьебеф»
Он щелкнул по только что осушенной бутылке пива и отставил ее.
— Фирма выдала ему деньги на ремонт, на новую мебель, на посуду, и он в ее власти. Мало того, что он ей должен,— он обязан поить клиентов только пивом «Пьебеф». У него еще договор с винодельческой фирмой. В общем куриная гузка остается от свободы.
Что касается фермера, то у него положение тоже шаткое. Цены меняются, ими управляет конъюнктура. Разорился — уходи.
На своей земле все-таки не так страшно. На своей-то он как-нибудь прокормится... Но и собственная земля не гарантия от бед. Какие будут цены, предугадать невозможно. Устами фирмы, закупающей продукцию фермеров, распоряжается конъюнктура. Часть, впрочем, они продают сами. Чтобы не платить посреднику, несколько фермеров сообща открывают продовольственную лавку в ближайшем городе. Изо всех сил стараются обойтись без батраков, трудом своей семьи. А это возможно только в том случае, если хозяйство механизировать. Покупаются в рассрочку автопоилки, овощерезки, доильные аппараты.
— Есть у меня знакомый фермер. Работников — он да жена, а держит шестьдесят коров, семьдесят свиней. Рычаги, кнопки, конвейеры... Словом, маленькая фабрика. Батраков нанимают только в самое горячее время, когда поспевает люцерна или пришло время убирать корнеплоды. Но долгов за этой фермой... И за автомашину надо вносить, и богатому фермеру платить за пользование трактором, молотилкой, и банку для погашения ссуды. Трудно, конечно! Богатому фермеру, тому легче: ведь чем крупнее механизированное предприятие, тем оно доходнее. А им... Хорошо, сейчас наш салатный цикорий берут за границей. Ну, засадили они порядочный кусок земли. А вдруг зря? Небольшая встряска на бирже, и все полетит к черту. А жаль было бы: хозяйство у них — чудо! Мой зять — человек толковый.
— Зять?
— Ну да, разве я вам не сказал? Два года, как увел У меня дочь, проказник, утащил в деревню,
— Не скучно ей?.

«Я слушаюсь только своего сердца, — говорит он.— Поэзия не лабораторный опыт и не игра в кубики,— она должна волновать».
Говорят, он один в Бельгии может жить литературным трудом. Его стихи охотно читают. Их издают не только в Париже, но и в Брюсселе. Строки его просты, трогательны, как песня над полями. Валлонцы любят петь. «Человек у нас без песни не вырастет, не станет взрослым», — пишет Карэм.
Любя тебя, я рощей становлюсь, Одной из тех, что на ветру звенят. Вовек не одинок,— ведь я с тобой шепчусь И только тем богат, что слышу от тебя.
Так обращается поэт к родному Брабанту.
Нежно любят Карэма дети. Я живо представляю поэта в его саду в кольце ребят. О каких только чудесах он не рассказывает в своих стихах на радость маленьким бланшеттам и пьерам. Ласточки у него учатся арифметике, считая капельки росы на паутинке; улитки эскарго отправляются путешествовать за море; а там, в перелеске, чу, скачет белый конь, богатырский конь валлонских легенд. Обо всем этом я прочитал в книге Карэма «Мачта с призами». Рисунки к этой книге сделаны его юными друзьями.
В поэтическом саду Карэма есть цветы для друзей и есть колючки для алчных, для злых, для тех, кто лицемерит, кто требует наживы и крови.

Заботы фермера

На остановке за обедом я разговорился с коренастым господином в дорожной куртке из плащевой ткани. Он ел тушеного зайца и запивал пивом.
— Калинка! — произнес он, узнав, что я русский: «Калинка» и «березка» — самые известные русские
слова в Бельгии после «спутника». Русская пляска тут не раз покоряла зрителей. Мой собеседник добросовестно попытался еще выговорить «полюшко-поле».
Оказалось, что он агроном. Репортерская фортуна, значит, от меня не отвернулась.
— Что волнует деревню? О, масса вещей! Если бы еще земля была своя, а то... Ведь в здешних местах только пятая часть фермеров хозяйствует на своей земле, остальные — арендаторы. Да, как их деды и прадеды. У кого арендуют? У помещиков или монастырей.
Я вспомнил статьи буржуазных экономистов, в которых они уверяют, что крестьянину выгоднее взять землю в аренду, чем приобрести ее в собственность. Так он-де более свободен как предприниматель. У него остаются деньги на машины, на модернизацию хозяйства.

..
В валлонском фольклоре много общего с фольклором Фландрии. Как и во Фландрии, здесь в декабре выбирают «бобового короля». Вы видели картину фламандца Иорданса? За столом в кругу семьи сидит счастливец, которому достался боб, запеченный в пирог.
С короной, с бородой из пакли, бобовый король и теперь принимает шуточные поздравления, верховодит весельем.
...Наш автобус катится по волнистой равнине. Радио зовет приезжих в намюрское казино, открытое и зимой, попытать счастья за рулеткой. Мелькают за деревьями серые и красные крыши хуторов. Верно, когда великаны сдвигали тут постройки в города, эти дома проскользнули между их пальцами, застряли в ложбинах, у опушек редких рощиц.
На остановке в маленьком городке меня озадачило объявление у входа в церковь. Слова были в общем французские, но как будто оборванные на согласных звуках. Таков диалект валлонцев. Они говорят по-северному твердо, не грассируют, звонко чокают.
Церковь приглашает прихожан на ночные рождественские службы. Других, светских, надписей на валлонском языке я не видел. Нынче, кажется, одни вездеСущие кюре поддерживают полузабытую письменность.
А было время, когда валлонский диалект считался полне литературным. Перед войной умер последний крупный здешний поэт — «валлонский Мистраль» Анри Симон. По звучности и образной силе стиха он не уступает Мистралю — певцу Прованса. Симон много грустил о прошлом; даже стихотворение, воспевающее родную природу, кстати сказать одно из лучших, называется «Смерть дерева».
Валлонский театр существует и сейчас, но пьесы идут на французском языке.
...Радио в автобусе передает сводку погоды. Туманам и холодам конца не предвидится. Поле, взбирающееся на пологий холм, белело от инея. Инеем покрылись бензостанция, руины замка, карусели, брусья, шведские стенки детской площадки для игр и гимнастики.
Крупные поселения стали встречаться реже. Сдается, большой город-Бельгия здесь не так плотен. Саженые лесочки становятся все гуще, поля — все шире.
На дорогах Бельгии валлонской со мной были стихи поэта Мориса Карэма.
Карэму шестьдесят пять лет. При нем писали символами Фрейда, лепетали псевдоребячьим языком дадаистов. Десятки модных течений прошумели и исчезли, а он словно и не заметил их.

«Бал мертвой крысы», — взывает афиша на витрине пустого ресторана.
Оранжереи с морозным узором на стеклах, водолечебницы, садки для макрели и для ценимых гастрономами лягушек — все в зимней спячке, все в ожидании лета...
Вскоре я простился с морем. Автобус повернул в глубь страны, на юг, к Валлонии,
В Валлонии
Фландрия позади. Все вывески, все надписи заговорили по-французски. Одна вывеска рассмешила весь наш автобус истинно галльским каламбуром:
«ЗДЕСЬ ИСПРАВЛЯЮТ ДУРНЫЕ ГОЛОВЫ».
Речь идет, к сожалению, только о головках кукол, каламбур украшает мастерскую, где чинят игрушки.
Дома фермеров здесь поменьше, чем во Фландрии, И не так охорашиваются, не так усердно соревнуются в аккуратности и чистоте. Реже попадаются подстриженные кустики и ровные квадраты газонов. Здесь охотнее засадят весь участок фруктовыми деревьями. Селения беднее, чем на илистых польдерах. В жилище пахнет не воском для натирки полов, а чаще всего «джосом» — простым блюдом из рубленой капусты с салом.
Автобус обгоняет повозки. Гулко трамбуют мостовую здоровенные брабантские битюги. Фермеры везут на продажу сельдерей, спаржу, свежий салат, маленькие темно-зеленые кочешки брюссельской капусты, без которой редко обходится бельгийский обед.
Клубы пара вырываются из ноздрей лошади, Ни дать ни взять конь Баяр из валлонских легенд.
Мне довелось увидеть Баяра в Намюре. С высокого берега Мааса, на котором высится старинная кладка цитадели, взгляд едва различал в тумане реку и гора с острокрышими домами на другой стороне. И вдруг я увидел Баяра. Кажется, будто он только что оттолкнулся от обрыва и взлетел над рекой. Лишь потом я разглядел опору, вбитую в дно Мааса.
Металлический Баяр — работа современного скульптора — явно противоречит учебнику анатомии лошади но это, пожалуй, не беда. Ведь Баяр — конь-сказка. На спине его четверо ребятишек — дети графа Брабантского. Как говорит легенда, Баяр спас их, вынес из осажденного города на другой берег реки.
В некоторых местах Южной Бельгии показывают след Баяра — какую-нибудь ложбину необычного вида. Говорят, он еще ходит по земле и есть будто город, где он по ночам скачет по улицам при свете луны.
Кто же он такой, этот бессмертный конь? Верно, тотем, божество забытого историей племени, кочевавшего когда-то с табунами лошадей по Европе.

Его карти спорны, критики находили в них и грубый биологический натурализм, и много других «измов». Как и родина, Пермеке был открыт всем ветрам. Одни его полотна вызывают протест, другие поражают достоверностью и простотой.
Пермеке не терпел сентиментальности, нарочитой красивости, пестроты. Он лаконично и без всяких прикрас изображал простой пейзаж, обыкновенного фермера, рыбака, рабочего. Часто художник впадал в крайность: как бы в пылу полемики он огрублял и даже уродовал свои живые модели. И тогда вместо человека на холсте появлялась топорная, примитивная кукла.
Но пока художник не теряет связи с родной почвой, у него не могут быть одни неудачи. А Пермеке всегда был преданным сыном бельгийского приморья. Свои сюжеты он искал среди дюн, на промысловом судне, у небогатого очага.
Глядя на взморье, я будто вижу пейзаж Пермеке — две-три краски, положенные резкими, широкими мазками. Вода, берег, небо, одна-две скупые детали. И все-таки в пейзаже чувствуется динамика — ветер, готовый брызнуть дождь. Вот он, суровый край тяжелого труда, родина выносливых и отважных! Иногда художник сгущает краски? Но это от любви к родному краю, от уважения к нему.
Удач у Пермеке немало. И всем лучшим, что он написал, он обязан отчему дому возле дюн, суровому морю, друзьям-рыбакам и еще, разумеется, реалистическим традициям великих фламандцев.
Сейчас в доме Пермеке, возле Остенде, открыт музей. В окна бьет ветер, кидает песок. Посетителей мало: теперь не сезон... Но сам Пермеке, наверно, любил эту студеную пору, когда можно один на один беседовать с морем, с ветром.
Снежный вихрь несется по широким прямым улицам Остенде. Город ютится на мысу, полукруг его набережной лишен заслона из деревьев, все окна высоких, узких домов с вывесками отелей как будто с надеждой всматриваются в безбрежную даль. Впрочем, говорят, иногда вдали проступают белые скалы Англии.
Летом к пристани по мелководью осторожно подходит паром с лондонским поездом, который выплескивает толпы курортников.
Остенде — столица курортов, полосой рассыпанных по всему побережью Бельгии. В Остенде самые дорогие отели, рулетка. Сюда приезжает отдыхать аристократия.
Автобус быстро катит по тихому, словно заброшенному городу.

Но тем не менее это зрелище оставило в душе осадок грусти. Почему? Я подумал, что эти люди должны чувствовать себя страшно одинокими, потерянными в гигантском кипучем порту. Человек тут должен рассчитывать только на свои силы, никому до него нет дела...
А грузовики все неслись и неслись, мелькали названия фирм, фамилии владельцев, а мне становилось все больше не по себе.
Это ощущение не сгладилось, не забылось. Оно оживает всякий раз, когда я вспоминаю минуты, проведенные у подъемного моста в студеный ветреный день.

Бельгийское приморье

Из Антверпена я проехал, огибая границу Голландии, к Северному морю.
Вокруг широко раскинулась низменность, земля, отвоеванная у моря. И каналы, каналы... Так же как в Голландии, эти равнины называются польдерами. Высота их не больше трех-четырех метров над уровнем моря. Ветер и песок воздвигли на берегу цепь дюн.
Здешние бельгийцы — это племя укротителей моря. Море смоет твой дом, если ты вовремя не расчистишь канал. Далекие, очень далекие предки жителей побережья еще в VII веке начали воздвигать земляные валы и отводить приливные волны в каналы.
Песок и ветер мстят человеку за своевольство. Песчаные бури совершают набеги на поля, гнут и ломают Защитные стены тополей.
Но люди густо заселили этот край: илистые почвы плодородны, дождей достаточно.
Летом равнина покрывается золотом пшеницы, зеленью сахарной свеклы. У самого моря красок меньше. Желтый пляж и серое море... Лишь кустарник на дюнах (прибежище зайцев) ненадолго покрывается желтыми и лиловыми цветочками.
Кое-где на бугристой цепи дюн попадаются остатки блиндажей, под бровью зарослей зияют отверстия-входы. Тут можно наткнуться на помятую каску, на коробку от противогаза, а то и на мину, сохранившую свой смертоносный заряд с последней, а то еще и с первой мировой войны.
Здесь гитлеровцы надеялись оградить свои завоевания укреплениями и батареями «Атлантического вала».
«Сюда, студенты!» — чернеет на стенке дота, должно быть укрывавшего летом компанию молодежи...
Если по берегу Шельды нас вел поэт, то здесь нам мог бы сопутствовать художник, художник очень своеобразный, уроженец здешних мест, влюбленный в родное побережье.
Я говорю о Константине Пермеке.

Машины ворчали, злились на задержку, а наперерез им по воде хлынули самоходные баржи.
Они пришли сюда по каналу Альберта со стороны Льежа, и спешили войти в Шельду, чтобы отдать причалам груз или проплыть дальше, в Голландию. Похоже, они долго стояли и истомились ожиданием. Проход у моста суживается, баржи торопят друг друга. Шкиперам помогают жены, сыновья, дочери. Они стоят на палубах и жестами показывают, когда надо ускользнуть от чужого борта, смягчить удар, ускорить или замедлить ход. Я вижу, как баржи с необыкновенной ловкостью проскальзывают в узкое горлышко, не теряя ни секунды. Ни крика, ни возгласа, ни единого слова, только хриплое дыхание дизелей и шлепки мелкой волны по бетонной стенке.
Молчат и водители грузовиков. Теперь мне видны их руки, лежащие на баранках, их напряженные в ожидании лица.
Но вот кто-то невидимый опускает мост, и лавина грузовиков тотчас же трогается с места.
Рядом со мной постукивает каблучками молодая женщина в легкой синевато-стальной нейлоновой курточке. Она поглядывает на часы. Ей надо перейти улицу, но поток машин бесконечен. От них рябит в глазах. Кажется, по какому-то кругу бесцельно носятся все одни и те же машины...
Ветер насквозь продувает легкую курточку моей соседки, и мне жаль ее.
— Разве нельзя остановить их, мадам? — спрашиваю я.
Женщина обернулась.
— Наверно, мсье, если очень нужно, — произнесла она, глядя на меня с удивлением.
Сумка с покупками оттянула ей плечо, она опустила ношу, расправила пальцы и подышала на них.
— Парни рады, что есть работа, — сказала она, помолчав.— Гонят что есть мочи.
По ее тону я почувствовал: она закоченеет тут, но не решится поднять руку, не осмелится задержать этих парней, среди которых, быть может, ее муж или брат...
А грузовики все мчались и мчались. И водителям даже некогда было кинуть взгляд на хрупкую женщину в курточке, дрожащую от холода.
Еще минут десять топтались мы у подъемного моста. На память приходило все, что я слышал о житье-бытье здешних портовиков. Да, работа есть, но хозяева не простят и ничтожного опоздания. Скорее, скорее! Из-за спешки здесь часто бывают несчастные случаи.
Я наблюдал за работой образцового порта — слаженной, быстрой. Меня приводил в восхищение подлинно виртуозный труд многих людей.