Галопом по Европе

— Я встаю рано утром, пишу, потом отправляюсь в банк. Да, я служу в банке.
Должно быть, он заметил на моем лице сочувствие и засмеялся.
— Что, скажете скучное занятие для писателя? Нет, ничего, я привык. Мы, бельгийцы, такие: ноги шагают по земле...
— А голова в облаках, — подхватил я.
— О, вы уже знаете! Да, в облаках. Это для головы не вредно. Лишь бы не в тумане...
Смеясь, он крепко сжал мне руку. Встреча наша была короткой, но из памяти она не исчезнет.
«Туманы Брюгге» стоят сейчас на полке, рядом с моими любимыми книгами.
Шкипер «Луары»
Право, путешественнику мало одних карт и сухих справочников! Помню, как, бывало, стихи Шандора Петефи открывали мне Венгрию. А на берегу Шельды, текущей к Северному морю, моими спутниками были строки Верхарна о веселом малом на палубе, о плавучем его доме.
В далеком Брюгге мост Зеркал Ему сверкал;
Мосты Ткачей и Мясников, Мост Деревянных Башмаков... Мост Крепостной и мост Рыданий, Мост Францисканцев, мост Прощаний, Лохмотьев мост и мост Сирот — Он знает их наперечет.
А сколько песен сложено в честь этого славного шкипера и его барки, что бороздит реки и каналы!
Впрочем, теперь это уже не барка, а стальная самоходная баржа. Сын того веселого малого стоит на мостике и поворачивает штурвал. Но, как и прежде, судно — дом для шкипера. На нем он родился, сюда привел жену, здесь растут его дети.
— Вы бы послушали, мсье, — обращается он ко мне,— как я записывал ребенка в мэрии. Меня спрашивают место рождения Гектора. Говорю: у семнадцатого шлюза. Ну да, у семнадцатого! По случаю родов задержали на три дня груз сахара... Да нет, говорят, причем тут сахар! Какой там ближайший город? Извините, забыл, как он называется...
Шкипер попался разговорчивый, но, увы, мне не везет: «Луара» пристала к берегу ненадолго, только запастись продуктами. Я успеваю, однако, заглянуть в кубрик. Хозяин с гордостью показывает холодильник, купленный в рассрочку. Правда, тесновато и без него, но вещь необходимая. На полочке школьные учебники, на стене детские рисунки, приколотые кнопками.
На холодильнике портрет Жана Марэ. Коренастый, молодцеватый хозяин сам чем-то похож на знаменитого артиста.
За штурвалом его подменяет жена, а иногда и пятнадцатилетняя дочь.

Не выпуская мою руку, Жиллес сказал:
— Я немного умею по-русски... Нет, не говорю, только немножко читаю.
Между тем русским языком он владеет настолько, что свободно читает и наши романы, и солиднейшие труды наших литературоведов. Его книга о Льве Толстом, имевшая большой успех у читателей, показывает, как тонко понял Жиллес мысли и стиль великого русского писателя. На очереди книга о Чехове. Особенно большой известностью пользуются романы Жиллеса. Их переводят и у нас.
«Туманы Брюгге» — так называется новый роман Жиллеса. Из всех его книг я больше всего люблю эту,— может быть оттого, что Брюгге поразил меня своей вечной красотой... Писатель распахивает двери старинного, богатого особняка ван Беверов — потомственных дельцов. Старый циник Макс ван Бевер и его Худосочный, никчемный отпрыск Ги замышляют жульнические аферы, силясь удержать родовую вывеску.
В затхлую атмосферу особняка попадает хорошая, душевная женщина. Выходя замуж за Ги, Даниела на-деялась вырвать мужа из его мирка. Но напрасно! Даниеле надо спасать себя. К счастью, она встречает человека, который любит ее и также ненавидит среду ван Веверов...
Как истинный бельгиец, Жиллес лишен сентиментальности. Он контрастно, резкими мазками очерчивает характеры. Ничего не сглажено! Даниела пошла против ван Беверов, а такие жестоко мстят тем, кто не подчиняется их уставу. У ван Беверов есть сильная союзница — церковь.
Развод в Бельгии труден, процедура длится годами, суд четыре раза вызывает мужа и жену. Но добро бы только это! Респектабельное общество в ужасе. Развод! У нас в Брюгге! Даниелу преследует клевета, ее засыпают анонимными письмами и наконец выживают из города.
Жиллес поместил своих героев в Брюгге, так как это «готический оплот традиций». Но конечно, писатель мог избрать любой другой город.
Жиллесу требовалось мужество, чтобы написать и опубликовать такую книгу. «Туманы Брюгге» выпущены в Париже. На родине трудно было бы найти издателя.
Стоит книга дорого, покупают ее немногие. Гонорар автора зависит от числа проданных экземпляров. Жиллес выпускает каждый год по книге и все-таки литературного заработка на жизнь не хватает.
— Да и кто у нас кормится своим пером? Один-два человека, не больше, — говорит Жиллес.

И священники всегда во главе торжества.
В Бельгии множество таких местных празднеств с ряжеными, с играми, плясками. Идут ли в процессии мушкетеры или стрелки из лука, движутся ли чудовища и идолы из дохристианского пантеона — все равно без церковников не обойдется. Они стараются «окрестить» все традиционные народные гулянья и развлечения.
Цеховые праздники, как и в средние века, начинаются мессой в честь святого патрона, то есть покровителя той или иной профессии. Однако как быть с профессиями новейшего времени? Что ж, и для них установлены «дни ангела». Католическая церковь уже назначила патрона автотранспорта, патрона журналистики...
Может быть, в «свободном мире» отношение к церкви — личное дело каждого? Наивное представление! Студентам, тем легко смеяться над «чернолобыми» в день Верхагена. А у взрослого человека жена, дети... Нет, его не заставляют ходить на мессу. Но лучше не ссориться с кюре. Ведь детям надо учиться, а половина школ в Бельгии католические, в руках церкви. В государственных школах часто не хватает мест, к тому же и в них без кюре не обходится. Кюре участвуют в школьных советах, преподают, дают рекомендации учителям... От кюре зависит устройство ребенка в летний лагерь: ведь у церкви есть свои католические детские лагеря и площадки. Она же руководит отрядами католических бойскаутов.
— Наш кюре,—сказал мне знакомый,—пожелал узнать, как прихожане проводят отпуск. Один врач хотел купить путевку в Советский Союз. Кюре это не понравилось, и он отговорил-таки его, убедил ехать в Италию...
Он прибавил, что врач не верит ни в бога, ни в черта, но... церковь требует подчинения. Не поладишь с кюре — не досчитаешься многих клиентов.
Все это относится вовсе не к одному Брюгге и не только к Бельгии.
Но Брюгге — «готический оплот традиций». Так назвал его бельгийский писатель Даниель Жиллес, с которым я познакомился во время своей поездки.

Знамя Де Костера

До поездки в Бельгию я узнавал эту страну по книгам Жиллеса. И поэтому я с особым удовольствием пожал его крупную, сильную руку.
Жиллес плечист, темноволос, глаза у него черные, очень молодые, в них играет огонек, как бы вызывающий вас на спор. Я представил себе его на студенческом празднике в день Верхагена запевающим хлесткую песню.

Каждый год по улицам Брюгге движется крестный ход. Из собора выносят реликвию — сосуд с «кровью Христовой». Восемьсот лет назад рыцарь-крестоносец Тьерри привез этот сосуд из Палестины и подарил собору.
У озера Любви желтеют стены Бегинажа. Эта обитель была основана в годы крестовых походов для одиноких женщин, проводивших своих мужей на войну з «святую землю». Орден Бегинок существует и сейчас В кельях женщины — молодые и старые — плетут кружева, шьют, вышивают. Орден полумонашеский: он обязывает лишь посещать мессы и уважать «старшую даму» — настоятельницу. Связи с внешним миром не запрещены, ворота всегда открыты.
Бегинаж энергично сбывает свои изделия, дает женщинам заработок.
В обществе, где человек одинок, церкви нетрудно «улавливать» души своими призывами вступить в «благочестивую семью» и видимостью сердечного участия к судьбе каждого.
Оказывается, средневековье живуче. Правда, костры инквизиции погасли, но...
В соборе, под росписью великого художника, прибито небольшое объявление — список книг и кинофильмов, осужденных духовенством. Возможно, я не заметил бы этого списка, если бы не один случай.
Как-то раз я зашел в магазин сувениров, приютившийся возле собора. Что взять на память о Фландрии? Конечно, фигурку Тиля Уленшпигеля! Из металла, и дерева — все равно. Однако моя просьба крайне удивила хозяйку магазина.
— Уленшпигель? Кто этот господин?
Тут настала моя очередь удивляться. Во Фландрии не знают Уленшпигеля? Хозяйка растерялась, позвала кого-то. Из-за перегородки вышел мужчина средних лет, видимо ее сын.
Уленшпигель? Да, да, я слышал. Есть такая книга... Но я не читал.
И это здесь, на родине Тиля! Не хотелось верить... вот тогда я и узнал о черных списках. Времена инквизиции как будто давно прошли, но церковники не простили Уленшпигеля. Особенно пекутся они о том, чтобы книга не попала в руки детям.
Официально духовной цензуры в Бельгии нет. Но фактически она существует. И левая печать постоянно протестует против нее.
Отцы церкви с величайшей оперативностью благословляют все то, что можно выгодно для себя использовать. В одном городке рыбаки справляют церемонию, зародившуюся еще в языческие времена. Это в сущности умилостивление духов моря.

По слуху она научилась определять марки танков, подсчитывать число мерно гудящих грузовиков с пехотой. И все, что ей удавалось узнать, она сообщала партизанам.
Нередко темнота взрывалась пламенем мести. На автостраде лопались мины, разнося машины с солдатами, рушился мост под гитлеровскими танками...
В сорок пятом, ранней весной, незадолго до конца войны, Амелия исчезла. Ее кто-то выдал. Возможно, фламандский фашист, один из тех оголтелых, что и сегодня почитают Гитлера как пророка германской расы...
Шпики переворошили весь скарб Амелии. Ее кружева, те, которые она делала не по заказу, а для души, с тех пор пропали.
Теперь не увидишь таких кружев. В магазине, хотя бы вот тут, рядом с отелем, много салфеток и покрывал, но это все не то. Вот если бы отыскать где-нибудь кружева Амелии... Говорят, что никакая фабрика не смогла бы состязаться с ней. Узор у нее, правда, был в общих чертах не новый, но он как бы излучал свет.
Так говорят в Брюгге...
Мой случайный собеседник больше ничего не мог прибавить о кружевнице Амелии.
Мы сидели в гостиной отеля «На дюнах». За окном по тихой улице ветер гнал снежную пыль. Зябко жались друг к другу старцы дома, спешили к теплу прохожие. Наступал вечер, но огня еще не зажигали, в гостиной был полумрак. Иногда лучи от фар автомашин пробегали по стене, по кольчугам и лицам воинов на старинных картинах.

Туманы Брюгге

Декабрь не сезон для туристов. Тем лучше: нет суеты, стрекотания кинокамер и никто не мешает смотреть и думать. В эту пору Брюгге не охорашивается перед приезжими, не расхваливает себя голосами гидов.
Туман словно дыхание города, уснувшего давным давно... И кажется, никакие ветры никогда не проникали за церковные ограды, где белеют гипсовые фигуры святого семейства, поставленные по случаю рождества.
Каким хрупким выглядит гипс рядом с тяжелой кладкой собора, заложенного тысячу лет назад! Это самое крупное здание в городе. Его украшало несколько поколений зодчих, художников, резчиков, многие из кот ptrx известны всей Европе. Как осязаемо здесь прошлое
Сперва вы чувствуете себя в Брюгге, как в огромно музее. На старинные постройки вы смотрите как к памятники искусства, истории. Однако вы узнаете, что древние здания не мертвы.

В Генте есть портрет Марии Терезы, которая изображена в платье из таких кружев. Портрет был прислан в награду тысячам фламандок, создавшим необычайный Наряд. Надменная императрица, окутанная сказочным о6лаком, как бы возносится над подданными.
В наше время это искусство захирело. Амелия плела кружевные салфетки, повторяя одни и те же узоры — Звезды и цветы. Ничего другого не требовал от нее магазин на главной улице, расположенный возле отеля «На дюнах». Однако кое-что она плела не по зaкaзv а для души, и те, кто видели эти изделия, восхищались умением и фантазией мастерицы.
Говорят, когда-то у Амелии был муж. Одна из барж прибывших из дальних краев, принесла ей красивого смуглого парня. Свадьбу сыграли на барже в пригожий майский день четырнадцатого года. Лишь раза два муж наведывался к Амелии. А потом разразилась война...
Амелия так и состарилась вдовой. Большую часть времени она проводила в кресле над своей работой. Как все кружевницы, она ставила на стол... Тут фламандец сблизил ладони, словно обнимая хрупкий сосуд. Да, на стол ставится стеклянный шар с водой. Он смягчает свет и собирает его в один луч, который направляв прямо на плетение.
Все же работа для глаз тяжела. Некоторое облегчение доставляют ясные летние дни, когда кружевницы выходят на свежий воздух. Они сидят у своих домов в креслах, с подушечками на коленях. Туристам нравится смотреть, как на фоне темного бархата возникают нитяные звезды.
Так сидела и Амелия у своего дома, недалеко Пятничного рынка. Грянула вторая война, городом снова завладели оккупанты, но Амелия не пряталась, ев видели на том же месте. Мимо нее катились немецкие орудия и танки. Болтали тогда про Амелию всякое Будто ей нечего бояться немцев: она, мол, с ними дружбе, мастерит кружева для полковниц и генеральш...
Амелия действительно имела клиентов в «высоких сферах», но мало кто знал, зачем ей это было нужно чем заняты ее мысли, когда она сидит на улице или у окна, быстро двигая клюшками.
По Северной Песчаной войска двигались часто Улица выводила к автостраде Брюссель — Остенде. Амелия могла плести почти не глядя, глаза ее были устрелены на тусклые каски, на броню цвета подгнившей травы.
Даже в солнечные дни для нее все было будто в тумане, потому что старая кружевница начала слепнуть Нередко она лишь по звуку гусениц и колес отличала тяжелые орудия от легких.

Эпос Бельгии появился лишь в шестидесятых годах XIX века, то есть гораздо позже, чем такого рода произведения в других странах. Поэтому он стоит дальше от устных и лубочных предтеч. Шарль Де Костер возвысил Уленшпигеля над его временем, добавил в сердце геза и свой гнев, и свои мечты свободолюбца. Поэтому его Уленшпигель так великолепен, так независим от канонов и предрассудков.
Трудная предстояла ему судьба. Появись он в начале XIX века, он сражался бы на баррикадах 1830 год сбрасывал бы с подъездов голландские королевские гербы. А его автор был бы, возможно, любимцем восставших, как в революционной Венгрии 1848 го Шарль Петефи.
Но книга Де Костера вышла в свет, когда пора революций в Европе кончилась. Против бунтаря, святотатца Тиля в тихой Бельгии ополчились церковники. Шарль Де Костер умер в бедности, так и не дождавшись славы.
Народ, однако, принял своего Тиля. И не только Бельгии, а далеко за ее рубежами. В ромен Роллан очень тонко подметил в «Легенде» чисто фламандскую, простую обнаженность страстей, пламенную тяжеловесную стихийность, родственную бурям, ветрам, туманам». Он сравнил эту особенность книги с контрастными, сочными красками фламандской живописи.
Как и она, Тиль бессмертен.
Народ не забыл его и отзывался на его боевой клич всякий раз, когда нации угрожал враг. В годы борьбы против Гитлера Уленшпигель вдохновлял борцов бельгийского Сопротивления. Здесь, в Брюгге, среди них была храбрая фламандка

кружевница Амелия

Человек, поведавший мне о ней, плохо говорил по-французски. К тому же он сам никогда не видел Амелию и передавал то, что слышал о ней от других. Правда, речь свою он дополнял пальцами, а они были на редкость выразительны у этого кряжистого фламандца. Все же за точность деталей я поручиться не могу.
По его словам, Амелия родилась и провела всю жизнь в Брюгге. Ее дом стоял на Северной Песчаной улице, в том месте, где она выходит на Пятничный рынок. И мать и бабушка Амелии были кружевницами. Тут мой собеседник сложил пальцы щепоткой, потер и подул на них, показывая, какие тонкие, прямо-таки воздушные кружева плела Амелия.
Ходили слухи, что она одна в городе знала секрет плетения старых брюссельских кружев, тех вечных кружев, неподдающихся износу, которых мастерица может сделать не больше тридцати шести сантиметров в год.

Так раздольно, певуче начинается книга. Да, колокола Брюгге, наверно, помогли писателю представить себе живого Тиля — человека-легенду, которого оспаривают у Бельгии голландцы и немцы.
Сова и зеркало — вот что значит Уленшпигель. На старом могильном камне в Дамме буквы давно стерлись, но говорят, еще долго можно было различить глубоко врезанные изображения совы и зеркала. Однако ведь и в городе Мёльне, на германской земле Шлезвиг, есть такой камень...
Был ли Уленшпигель?
Сова — птица мудрости, зеркало — символ комедии... Как знать, быть может Уленшпигель — актерский псевдоним, спасший не одного бродячего комедианта от костра инквизиции или от стражников разгневанного сеньора.
Где же Де Костер нашел своего Тиля? Среди источников писатель называл старинную фламандскую лубочную книжку «Земная жизнь Тиля Уленшпигеля». Но Де Костеру были известны и другие Тили — герои безымянных сочинений, печатавшихся в Амстердаме, в Страсбурге.
Литературоведы нашли таких же озорных подмастерьев в народных лубках Франции, Австрии, Польши, Чехии. Черты, родственные Уленшпигелю, узнаются в русском Ваньке Каине.
Во Фландрии при короле Филиппе и герцоге Альбе книга об Уленшпигеле была под запретом, за чтение Наказывали кнутом и ссылкой. И понятно почему: Уленшпигель вел себя дерзко, издевался над властями, На служителями церкви, осмеливался даже бунтовать.
Возможно, прообразом Уленшпигеля был какой-нибудь подлинный Тиль — портной, корабельщик или ткач Ведь удалой парень этот — исконный горожанин. случайно, что именно во Фландрии, в крае непокорных мастеровых, Уленшпигеля изобразили могучим рыцарем простонародья, вожаком гезов.
Невозможно представить себе Тиля без его верного друга Ламме Гоодзака — добродушного обжоры, который тоже с давних пор живет в побасенках и прибаутках.
«Легенда о Тиле Уленшпигеле» Шарля Де Костера вобрала в себя лучшее из сказаний и песен Бельгии, самые драматические события прошлого. Она дала бельгийцам национального витязя.
Молодая нация нуждалась в своем собственном героическом эпосе. Русские уже давно знали своих бога тырей, французы и итальянцы — рыцаря Ролланда, Hемцы — Зигфрида.
Вполне понятно, что эпос Бельгии, страны городов, складывался как антирыцарский, антидворянский; он был враждебен и сеньорам церковным.

Это не лазурь Италии, в которой как бы парят романтические видения художников венецианцев. На севере, во Фландрии, писали проще, грубее. Здесь на полотнах все осязаемо, с картин фламандцев на вас смотрят люди, дышащие здоровьем и силой. Это и понятно: ведь чем скупее природа, тем больше радует добытое, тем жарче и веселее пылает простой очаг.
Искусство, расцветшее у портовых причалов, у складов, набитых шерстью, у станков и плавильных печей, небывало проникновенно обратилось к человеку с его желаниями и муками. Не в грезах, а в живом, реальном обнаружило оно источники поэзии.
Первые живописцы Фландрии подготовили путь Рубенсу. Мы встретим его в Антверпене.
А пока что мы в Брюгге, в Брюгге XV века. Если судить по живописи, по древним строениям, по замечательной резьбе деревянных амвонов в церквях, могущество и богатство Брюгге в это время было в самом расцвете. Однако беда уже надвигается. Кораблям становится все труднее входить в Брюгге из-за песчаных отмелей. Все чаще товар переваливают на плоскодонки. Решено прорыть канал от Цвина к реке Шельде. В начале XVI века он закончен. Однако бури разрушают его, лопаты землекопов лишь ненадолго отсрочили падение «Северной Венеции».
Лансело Блондель, художник, скульптор, архитектор и инженер, позже предложил другой проект канала — от Брюгге прямо к открытому морю. Этот проект бы осуществлен лишь через три с половиной столетия!
Сегодня по каналу Блонделя идут самоходные барж Брюгге снова порт, он отправляет металлы и уголь, делает ткани, машины, химические вещества. Район Брюгге стал очагом разнообразной промышленности. Но этого не замечаешь здесь, в старых границах Брюгге, ныне города-музея.
Вот снова поют в тумане колокола... Во Фландрии десятки карийонов, но слушать волшебный звон лучше всего в Брюгге, у горбатых мостов, на узких улицах.
соседнем Дамме, где отражается в канале старинная ветряная мельница — последняя, сохраненная для приезжих…Дамме... Что говорит вам это название? Наверное, вы недолго будете рыться в памяти.

Сова и зеркало

«В городе Дамме, во Фландрии, в ясный майский день, когда распустились белые цветы боярышника, родился Уленшпигель, сын Клааса».
Мне сдается, когда Шарль Де Костер писал эти строки, в воздухе плыли звуки карийона.

На бой против феодалов вслед за Брюгге встают Гент, Ипр, Куртре. Главная сила армии народа — «синие ногти». Такова кличка мастеровых, делающих цве' ные сукна.
yi вот колокола славят победу. Презираемые знатью, «синие ногти» опускают на каменный пол храма редкостный трофей — семьсот золотых шпор, снятых с побежденных рыцарей.
Полвека спустя, в 1351 году, король Франции принимает у себя граждан Брюгге как гостей. Правда, они в свите графа Фландрского. И хоть чем-нибудь, да надо унизить простолюдинов! Поставить им голые скамьи! Не класть подушек! Молча сбрасывают гильдейские старшины свои богатые, расшитые меховые плащи и небрежно садятся на них.
Пир окончен, гости встают. Смятые плащи остались лежать, и мажордом громко окликает старшин. Господа, верно, забыли... «Имею честь доложить, — отчеканивает Эртике, бургомистр Брюгге,—у нас нет обыкновения уносить с собой подушки».
Даже королю пришлось выслушать урок вежливости, преподанный могучим хородом Брюгге.
А богатства Брюгге... Королева Франции, оглядев приехавших разнаряженных жен и дочерей купцов и членов магистрата, воскликнула: «Я думала, я одна тут королева!»
Мало было в Европе мест, столь благодатных для расцвета искусства, как города Фландрии с их бурно развивающейся культурой.
В Брюгге жили братья Ван Эйк — Ян и Губерт, основоположники реалистического искусства в Нидерландах.
Наиболее известен Ян, хотя трудно сказать, .насколько это справедливо. Предполагают, что это он расписал алтарь в Генте, изумивший в 1432 году современников. Впервые со стены церкви глянули не высушенные средневековой схоластикой обескровленные лики, а крепкие, полнотелые фламандцы и фламандки. Условный мир библейских образов вдруг оказался низведенным на грешную землю. И одежда, и дома — все как на берегах Цвина.
А как реалистичны картины художника, изображающие родную природу! Говорят, ботаники определили Десятки видов растений на пейзажах, созданных кистью Яна Ван Эйка...
Один из современников художника, итальянец Фа-Ниус, восхваляя Яна Ван Эйка, отмечал характерные Для его картин «скрупулузную точность, красоту ландшафта, достоверность портретов, а главное, игру света и тени».
В искусстве Возрождения, в этом солнечном потоке ворвавшемся даже в густой мрак соборов, живопись ранних фламандцев блещет особенным светом.