Галопом по Европе

Просторная, отороченная газонами, с гаражами в нижних этажах домов, она тянется от кольца бульваров на юг, к вековым липам и букам парка Суань.
Впрочем, есть лица, имеющие по многу адресов. Например, граф де Линь, у которого чуть ли не все фермеры области Брабант арендуют землю. Или барон Ампэн, в чьей собственности находился даже пригород Каира — Гелиополис. Интересы таких господ простираются и Дальше — к урановым рудникам Конго.
Они обижаются, когда их называют колониалистами. Фи, не модно! К тому же у черных свое правительство, свой флаг. Но не отдавать же им рудники! Нет, руднику капиталы в Африке брюссельские господа удерживают любой ценой. Огромные богатства текут из Конго 8 сейфы Акционерного рудного общества Верхней Катанги. Среди фирм оно на первом месте по прибылям.
Хозяев катангской руды пытаются догнать хозяева машиностроения, текстиля, угля.
Блики от сверкающих реклам этих акционерных обществ падают на улицы Брюсселя. И прежде всего, конечно, на бульвар Анспах.
Это главная улица. Начинается она у Биржи. Здесь на площади, каруселью крутятся грузовички и «пикапы» универмагов и разных фирм, трамваи, легковушки. Все они как будто совершают ритуальный круг у храма коммерции, у темно-бронзовой его колоннады.
Здания на главной улице — современники бургомистра Анспаха, при котором в прошлом веке на месте городских укреплений сделали бульвары. Потемневшие фасады в тонах бронзы и меди, гигантский зал «брассери» человек на пятьсот, в котором сохранились рогатые вешалки, сделанные, верно, еще для цилиндров,—все это от старого Брюсселя. Брюсселя времен Шарля де Костера, молодого Верхарна...
Совсем рядом, на параллельной улице, знаменитый театр «де ля Моннэ», сыгравший немаловажную роль в рождении Бельгии. Театр, в котором каждая вольнолюбивая оперная ария, каждая сцена восстания некогда вызывали взрывы патриотических чувств. В историю вошло представление «Немой из Портичи» 25 августа 1830 года. Происходящее на сцене — бунт сицилийских рыбаков — зажгло публику до такой степени, что в тот же вечер со стен Брюсселя полетели голландские гербы.
Что же на главной улице от века нынешнего? Срублены деревья, чтобы дать дорогу машинам. А построено немного: два-три универмага да один небоскреб с конторами, похожий на столб для рекламы.

Это ужас, мсье, как она помешана на кино! Мы в ее возрасте...
— Труба-а! — прервал ее возглас за дверью.
— Ох, заладила! Все твоя вина, Поль, — обратилась Мари к мужу. Как это понять? Корреспондентским нюхом я почуял что-то занятное.
— Видите ли, мсье, я рассказал ей как-то одну историю из своего детства, — сказал Поль, смутившись. С тех пор как только мы начнем толковать Симоне, — он понизил голос, — какие мы были паиньки, она сразу... А дело было так. В пятом классе учитель велел нам написать, кем мы хотим быть. Ну, моей страстью всегда было электричество. Но я написал другое... Чепуху написал, из озорства. Мечтаю, мол, всю жизнь играть на трубе. Меня чуть не выгнали из школы. Учитель сам играл на трубе. Играл отвратительно, над ним все в городе потешались.
— А что написали другие? — спросил я.
— Больше всего было желающих стать торговцами Некоторых привлекала профессия врача: врачи ведь порядочно берут за визит. Между прочим, учитель был очень доволен сочинениями.
— Кроме твоего, — подала голос Симона и фыркнула. Я посмотрел на Поля. Он на миг ушел в воспоминания, и лицо его стало иным. Я увидел шалуна-школьника, мастера на выдумки. Я подумал, что ему, наверно нелегко было привыкать копить деньги, подсчитывать гроши
Когда я простился с хозяевами и вышел из подъез -улица уже затихла. Гасли витрины, окна. Скрылись в темноте веселые супруги на роликах, те, что играючи вкладывают деньги. Было четверть десятого — позднее время для обычной трудовой улицы Брюсселя. Улицы, каких много.

На бульваре Анспах

Есть улицы беднее, чем та, на которой мы только что были, есть уголки, где ютится и форменная нищета. Она показывает свои прорехи на Блошином рынке, огромном торжище старья, она посылает своих ходоков в центр города собирать пожертвования к празднику.
У подъезда универмага под табличкой «Рождество для бедных» играет на старой-престарой фисгармонии суровая старуха в толстом жакете с высокими плечами.
На шумном перекрестке, у входа в кафе, стоит скрипач в темных очках. Он аккомпанирует девочке лет десяти. Тоненький, срывающийся детский голосок едва слышен...
Есть улицы и богатые. Вообще в Брюсселе по адресу человека можно судить о его доходе. Известно, например, что самые дорогие квартиры на авеню Луизы.

Имеет смысл снять квартиру за городом, километрах в двадцати: там жилье гораздо дешевле. Но транспорт дорог. Придется купить автомобиль. Нет, не новый, конечно. Старый, подержанный...
А накопить деньги разве легко? Как на роликах? О-ля-ля! Хорошо бы так! Цены растут, особенно на продовольствие. Кило говядины или свинины каждый год дорожает на десять франков.
— Горячее едим раз в день, мясо на столе — три раза в неделю, — говорит Поль.
. Чтобы купить себе платье, многие на этой улице ждут, когда в витрине магазина появится табличка:. «Реализасьон». Это распродажа по сниженным ценам. Не новинок моды, понятно!
— А дочку не оденешь кое-как! Невеста уже! Мари у себя на работе тоже обязана держать фасон. Вот и выкручиваемся!
Однако на покупку телевизора средства нашлись? Но Поль снова берет карандаш. Простой расчет! Два билета в кино, на приличные места — это дороже, чем килограмм масла.
— Телевизор у нас скоро окупится. Правда, зато сидим дома, как в норе, не ходим ни в кино, ни в театр, ни на стадион...
Все же как ни экономили, а дочку в университет не смогли послать. Симона мечтала стать ботаником... Увы!
Через год она будет работать. Где? В ателье мод. Конечно, если конъюнктура не подведет...
Поль считает, а из соседней комнаты доносится что-то вроде мелодекламации. Голос стал громче, потом Симона принялась барабанить по стулу.
— Прекрати! — крикнула Мари.— Боже мой! Она переломает мебель со своими английскими глаголами.
— Мама! Я иначе не запомню!
— Запомнишь. Выйди-ка и поздоровайся, у нас мсье из России.
Дверь отворилась. Черные, чуть подрисованные глаза Симоны воззрились на меня с любопытством.
— Здравствуйте, мсье,—сказала она.—Я не мог выйти, меня в это время не выпускают.
— Ладно уж, входи, — разрешила мать.— Не могу,— вздохнула Симона. — Я еще не добила глаголы. От них можно лопнуть.
Знание английского поможет Симоне устроиться в Дом моделей. Чтобы она лучше усвоила язык, родители намерены послать Симону в Англию. О нет, не туристкой! Просто-напросто прислугой в какую-нибудь семью.
— Жаль, она не любит готовить, — сетует Мари.— А в Англии потребуют...
— Еще бы! — подхватил Поль. — Бельгийская кухня!
— Симона! — крикнула Мари.— Не думай, что я тебя отпущу в кино.

Я боялся, что супруги озябнут и совесть покусывала меня. Смущение мое усилилось когда они пригласили меня к себе.
Я оказался в небольшой квартире на четвертом эта. же. Изрядную часть стены занимал большой камин слишком громоздкий для скромного жилья.
— Видали древность? — бросил хозяин.
Это относилось, впрочем, не только к камину, в котором уже давно не пылал огонь, но и к железной печке, придвинутой к его дымоходу.
Однако и печка ест уголь с аппетитом. Накормить ее стоит четыре тысячи франков в год,— это больше половины месячного заработка Поля. О, он сейчас же возьмет карандаш и набросает семейный бюджет! Очень хорошо, что советский путешественник интересуется житьем-бытьем рабочих людей. А то ведь иностранцам обычно что нужно? Рестораны на бульваре Анспах, бельгийская кухня. Про них много рассказывают смешного, про иностранцев.
— Вообразите мсье,—сказала Мари,—один турист спрашивал у меня, как пройти к собору Парижской богоматери. Это в Брюсселе-то! Я, ей-богу, не вру.
За дверью кто-то хихикнул.
— Симона, не отвлекайся! — крикнула Мари. Между тем Поль уже начал подсчитывать. Сейчас-то
работа есть! Поль — электромеханик в гараже. Прежде он работал в семье один. Теперь и жена смогла получить место. Мари преподает в школе кройки и шитья. Правда, зарплаты хватает только на то, чтобы ей одеться, но все-таки подспорье. Всего Мари и Поль зарабатывают около десяти тысяч франков в месяц. Это неплохо — вдвое выше средней зарплаты бельгийского; рабочего.
Я спрашиваю Поля, чего и сколько можно купить на эти деньги. Он смеется. Странный вопрос!
— Ах, мсье, у нас прежде всего откладывают, а. потом покупают! На то, что остается.
В семье на учете каждый франк. Кто знает, надолго ли поправилась конъюнктура! Ведь и сейчас полная занятость не во всех отраслях производства. Объявлено же официально: пособия по безработице получают сто тысяч человек.
Значит, надо иметь сбережения на случай безработицы - это раз. На случай болезни, визита к врачу, на лечение, на лекарства, а они ох как дороги! — это два. На квартиру получше — это три. Не вечно же возиться с углем и мерзнуть! Понятно, квартира с центральным отоплением и побольше, с комнатой для дочери отнимет уже не пятую часть заработка Поля, как эта, а, наверно, треть.

..
Трудно представить себе, какая скрупулезная, жестокая экономия скрыта за опрятными фасадами. На стойку брассери редко когда упадет десятифранковая монета, в просторечии «тюнн», не учтенная заранее в статье расходов. Все это улица открыла мне не сразу, а лишь через несколько дней, когда я близко познакомился с ней и прислушался к ее языку. Сейчас я еще новичок в Брюсселе
Я разглядываю толпу, освещенные витрины, на которых выведены белой краской деды-морозы, рожде-ственские поздравления покупателям и обещания сюрпризов.
Молодая женщина в модных сапожках, с нейлоновой сеткой для покупок задержалась у витрины. Сюрприз, кажется, заинтриговал ее. Она потянула за рукав своего спутника, и оба вошли в магазин. За ними вошел и я. Вот он, сюрприз, — бумажная скатерть с узором. И цена подходящая. Столовое полотно надо поберечь.,.
Затем супруги заходят в кондитерскую и покупают фигурку святого Николая из медового теста. В эти дни, перед рождеством, из каждой сетки торчит божий апостол. Есть Николя огромные, с ребенка, есть и маленькие, с ладошку.
Пара, за которой я увязался, понукаемый застарелым репортерским азартом, одета отнюдь не бедно. Молодая женщина в щегольских сапожках, мужчина в модном коротком пальто. Он внимательно пересчитывает сдачу, аккуратно прячет монетки в карманчики портмоне!
А что, если заговорить с ними? Да, заговорить, откинув стеснительность иностранца! В конце концов это обычный корреспондентский прием, очень распространенный теперь: интервью с «человеком на улице».
И я решаюсь.
Оба очень приветливы. Узнав, что я русский, мужчина радушно улыбается.
— Значит, наш союзник!
Впоследствии я не раз слышал это. Русские были союзниками бельгийцев не только в последней войне, но и в первой мировой. И еще раньше, во времена Наполеона. То было очень давно, но народ ничего не забывает.
Женщина говорит:
— Вот где, наверное, великолепные рождественские елки — у вас в России! Не правда ли?
— У них есть и пальмы, — вставил муж.
— Конечно, Поль, разве я утверждаю, что одни елки! У вас холоднее, чем здесь, мсье?
Мне кажется, она была разочарована, когда я сказал, что в день моего отъезда из Москвы температура была приблизительно такая же, как здесь.
Мы стояли на улице.

Брюссель как-то сумел сохранить атмосферу домовитости и уюта.
А вот совсем уж что-то домашнее — облако пара над уличной плитой, запах сельдерея и еще чего-то. В кастрюле варятся с разными специями «мули» — черные раковины с моллюсками. Это, конечно, не пулярка по-брюссельски, зато дешево.
Тут же вы можете отведать «эскарго». Это большие морские улитки в раковинах, похожих на чалму. Извлекают улитку длиннозубой вилкой, держа раковину особыми щипцами.
А там, под тентом, жарятся ломтики картофеля — «фриты». Без них тоже немыслима брюссельская улица.
«Фриты» любят все. Это еда национальная. «Фритами» закусывают, «фритами» лакомятся, как конфетами. В дни забастовки, когда рабочему туже приходится затягивать живот, целлофановый мешочек «фритов» для него обед.
Людей на улице немного. Говорят, бельгийцы домоседы. И вот кого уж тут не встретишь, так это ребят школьного возраста, шатающихся без дела. Пробегут утром в школу, потом домой, только их и видели! По морозцу в коротких штанишках и гольфах. Синие от холода коленки привели бы в ужас некоторых наших мамаш...
Спускается вечер, тянет за собой мглу, поредевшую было за день. Движение становится оживленнее, машины цугом бегут за трамвайчиком, прямо по линии. Желтые фары пробивают зимний туман.
За витринами зажигаются елочки — маленькие, не очень яркие. Вспыхнула реклама банка. Молодая пара, оба красивые и веселые — катаются на роликах. Веселые потому, что знают, куда класть деньги. «Смотрите, как легко нам делать сбережения!» Так же легко, как скользить на роликах. Если верить плакату...

На роликах и без роликов

Бесшумно катается на роликах веселая пара. Но никто не смеется ей в ответ. Не у всех ведь есть волшебные ролики.
Приезжий не сразу уловит заботы и тревоги этой улицы, очень чистой и на вид зажиточной.
Правда, Бельгия слывет в Европе богачкой. Сюда и теперь еще текут сокровища Конго. Бельгийцам редко приходится оставлять родину в поисках работы. Бывает инженер едет за границу по приглашению. Это другое дело. А рабочих — итальянцев, испанцев, греков, даже французов — Бельгия сама с давних пор принимает со стороны. Сейчас обстановка неплохая, черный день как будто отодвинулся.
Но все-таки не исчез из вида.

Взгляд охватывает почти весь центр столицы, который лишь в одном месте раздвинут ворсистым черным коври ком,—то парк у королевского дворца. Воды совсем не видно. Единственная речка Брюсселя — узенькая Сенн — протекает за пределами центра. Речка не столь живописная, сколь деловая, обросшая портовыми кранами: ведь она соединяет столицу с сетью бельгийских каналов и с морем.
Без рек и каналов городу трудно быть красивым. Но бельгийцы постарались возместить этот изъян. Весь центр окружают и пересекают бульвары — Большие бульвары, как их неофициально окрестили бельгийцы бросив вызов Парижу. Но там мы опять окажемся под огнем рекламы и у барьеров с кричащими обложками. Нет, чтобы понять, в чем обаяние Брюсселя, лучше всего выбрать улицу более скромную, улицу, каких много.
Ну, хотя бы эту... Она неширока. По ней изредка пробегают маленькие, желтые, старомодные трамваи. Я Дома солидные, осанистые, им верных пятьдесят, а то и больше.
В отделке зданий нет южной пышности, но нет и холодной сдержанности севера. Орнамент не назойлив, сделан с хорошим вкусом. Гладкостенные небоскребы американского типа не вторглись сюда. Их вообще не много в Брюсселе.
То и дело попадаются укромные «брассери» — пивные и кафе, где, впрочем, тоже пьют пиво. Шесть-семь столиков — вот и все заведение. Обстановка традиционная темные, отделанные деревом стены, угловые диванчики, ветеран-буфет с дедовской кофейной мельницей. И радиола-автомат, которая за монетку негромко сыграет вам старинный фокстрот.
В Брюсселе ценят тишину. Ценят и прохожие, и водители. Трамваи скользят почти бесшумно.
Витрины бесхитростны, как лоток на сельском рынке. Они показывают товар лицом, без всяких затей. Все натуральное, никакой бутафории. Самый лучший окорок, самый сочный паштет на витрине, на цветной бумаге с махрами.
Кое-где заметишь автомат, отпускающий яйца, расфасованное масло. Это особенно кстати в воскресенье, когда все магазины закрыты.
Мы непременно постоим у зоомагазина. За стеклом на соломке весело возятся щенки. Клиент не спешит покупать: он сперва насмотрится, узнает, как щенок бегает, как он ест, какую прыть обещает в будущем.
Улица не торопит вас...
Вас не преследует назойливый городской шум, хотя вы находитесь в городе с полуторамиллионным населением, в столице передовой, индустриальной страны.

Нет, нельзя отнять Маннекена у Брюсселя! Тут он в своей семье.
Лучше всего навещать его в будни, когда улицы малолюдны. Удивительно по-домашнему выглядит Маннекен в такое время! Этот милый и ладный парнишка как будто спрыгнул с фриза на Большой площади или
шел с полотна фламандского живописца и выбежал на улицу поиграть.
Маннекен Пис — любимый сынишка Брюсселя, вечный малыш, которого одно поколение нежно передает другому.
Улица, каких много
Времени всегда в обрез, особенно у приезжего, который топчется на перекрестке с планом города в руках.
Мне хочется и побродить по городу и посидеть в кафе, побеседовать с брюссельцами, притом все немедленно. Я собираюсь найти участников Сопротивления. Стремлюсь увидеть, как брюссельцы развлекаются, как

живут. Вообще мне много, страшно много хочется
узнать.
Между тем я не видел еще и половины того, что положено приезжему. Это скверно. Я чувствую себя приблизительно так, как неподготовившийся ученик перед экзаменом. Вдруг спросят, был ли я у «Дворца
юстиции»?
— Э, да вы не видели Брюсселя! — воскликнет мой бывалый знакомый.
Что может быть ужаснее!
Решено: кафе может подождать до вечера, а я отправляюсь к «Дворцу юстиции», благо туман несколько рассеялся.
Купол «Дворца» виден издалека. Говорят, что в Европе из всех построек прошлого столетия нет ни одной хотя бы равной по величине «Дворцу юстиции». Красотой он, однако, не отличается — слишком тяжел.
Сооружали его, должно быть, с намерением поразите соседей — французов и немцев. И напрасно! «Дворец юстиции» явно велик для бельгийской столицы.
Идти сюда все же стоило, хотя бы ради панорамы открывающейся с площадки у подножия «Дворца» Здесь обрывистый край Верхнего города, то есть холмистой юго-восточной части Брюсселя. За вашей спиной лезет в гору улица От, что значит «Высокая” Что-то мне рассказывали о ней... Ах да, ведь именно там распространен курьезный говор, смесь фламандского и валлонского. Жители этой улицы составляют как бы особую народность в городе. В день святого Верхагена рабочие парни с улицы От задирают студентов, затевают состязания в юморе, дружеские потасовки...
Перед вами гребнистое море крыш, прорезанное шпилями. Вы узнаете белую башню ратуши.

Смеялись, читая «Похвалу глупости» — язвительную сатиру Эразма Роттердамского, отца гуманистов. Он сам жил некоторое время в брюссельском пригороде Андерлехт, и ветер заносил в его окно дым от костров инквизиции...
Нет, ни огонь, ни бедствия непрерывных войн, ни пытки не могли отучить людей смеяться.
Однако я, может быть, слишком серьезно представляю читателям Маннекена Писа — бронзового малыша. Что такое Маннекен Пис? Всего-навсего уличная шутка!
Да, шутка! Но попробуйте сосчитать, сколько разящих острот, сколько острых песенок подсказал Маннекен Пис, любимец брюссельской улицы!
Именитые заискивали перед ним. Людовик XV подарил ему шитый золотом костюм маркиза. Наполеон III прислал трехцветную ленту. Поток лукавых подарков не прекратился и в наши дни. Недавно, например, малышу преподнесли форму американского военного моряка...
Но куда больше он получил даров от простого люда от чистого сердца. В бурные дни 1830 года Маннекена одели в блузу ополченца. Зайдите в музей города, там находится весь гардероб мальчишки — около двухсот разных спецовок и форменных одежд. В день пожарников — в Бельгии со средних веков сохранили цеховые праздники — на кудрявой головке пострела сверкает медная каска. В день почтовиков он в черной куртке и фуражке и с сумкой на ремне.
Когда студенты справляют день святого Верхагена Маннекен с ними. И он носит кепку с эмблемой праздника (медаль, на которой изображена нога, дающая пинка толстому кюре). В списке преподобных угоднидков Верхаген, понятно, не числится: это святой пародийный, сотворенный студентами. Верхаген был основателем университета.
Маннекен в нахлобученной кепке стоит важно, словно принимая парад. Мимо него шагают студенты в шутовских рясах, несут плакаты с карикатурами на духовенство, кружищи для подаяний «на мессу в честь Верхагена» и лихо распевают:
А ну, камилавки сбивай, не жалей! Долой чернолобых, долой ханжей!
Вот где раздолье Маннекену! Он в песне, на плакате, он участвует во всех проделках.
Как-то раз ниша над бассейном вдруг опустела, Маннекен исчез. Забили тревогу. Полиция пустилась на розыски. Недели две горожане волновались за судьбу озорника. Нашли его в Антверпене: тамошние сту-денты приревновали Маннекена к брюссельцам, приехали ночью и увезли его.

Молодая изо всех сил старается унять дрожь...
Площадь не затихает и вечером. Уходит день, загораются невидимые, ловко спрятанные прожекторы. Сияние обнимает фасады прозрачной дымкой. Сквозь нее' белеет ратуша, каскадами плещет золото гильдий.
Я знаю, что приду сюда еще. И перед отъездом из* Бельгии брошу, по обычаю путешественников, монетку на мостовую Большой площади, чтобы когда-нибудь вернуться.
Знаменитый малыш
От Большой площади совсем недалеко до перекрестка улиц Дубовой и Банной, где стоит знаменитый Маннекен Пис. Это все еще старый центр Брюсселя; о современности здесь напомнит лишь автомат с жевательными резинками, прибитый к стене, да иногда щегольская машина, заплутавшаяся в кривых улочках и брезгливо фыркающая на подъеме.
Сюда не проникает шум городских магистралей, и в тишине вы ясно слышите звон воды. И только потом вы замечаете малыша, пускающего струйку. Он стоит в нише голенький, выпятив свой полненький бронзовый животик, усердно занятый своим неотложным делом. Вот уже триста лет, как звенит струйка.
Скульптор, придумавший этот озорной фонтан, вряд лИ предвидел будущее дитяти.
В близком соседстве с ним, на старых домах, водружены фигуры девы Марии и святых, но ни одно из этих изваяний не пользуется и сотой долей того почета, какой достался Маннекену Пису.
рассказывают, что некогда враги обступили замок графа Брабантского, охранявший дорогу на Брюссель. Защитники уже теряли надежду отбиться, когда из внутренних покоев выбежала нянька. Опять малыш, сын графа, намочил кроватку! «Маннекен пист!» — крикнула она графу. Воины расхохотались — до того это было неожиданно, трогательно неуместно. И, смеясь, со свежими силами, с криком «Маннекен пист!» кинулись в бой и отбросили врагов. Так, утверждает легенда, Маннекен спас Брюссель.
Никто, впрочем, не поручится, что скульптор знал эту легенду. Ее могли сочинить и позднее в оправдание дерзкой скульптуре.
Фанатики проклинали озорника, грозили разбить. Но его усыновили тысячи горожан. Пусть льет свою струйку, пусть издевается над ханжами!
Легче подавить бунт, чем погасить смех. А здесь, в Брюсселе, хлесткий галльский юмор соединился с суровой насмешливостью фламандцев. Люди смеялись, читая о похождениях Гаргантюа и Пантагрюэля — потешных героев Рабле, бичевавшего святош, крючкотворов, обманщиков в рясах.