Галопом по Европе

Еще в 1302 году, в «день золотых шпор», отборная рать французских рыцарей пала под ударами простолюдинов. Но короли, графы снова и снова угрожали отнять городские вольности.
В XVI веке у народа новый враг. Испанский король Филипп, могущество которого в это время распространилось даже за океаны, посылает против непокорных войска и многопушечные корабли, инквизиторов и палачей.
На Большой площади резиденция герцога Альбы, Человек без дарований, но фанатически исполнительный, полный презрения к черни, идеальный слуга деспота, он гордится тем, что погубил больше ста тысяч людей. Палачи орудуют и под окнами ратуши. На железных остриях торчат головы казненных патриотов Эгмонта и Горна.
Фламандцы, валлонцы, голландцы не складывают оружия перед Испанией. Враги презрительно называют повстанцев гезами, то есть нищими бродягами.
Восстание не принесло полной победы. Маленький народ еще долго бьется в тисках, сдавленный сильными соседями.
Наместники Испании уступают место наместникам Австрии. Позже Большую площадь топчут гренадеры Наполеона, сказавшего как-то раз небрежно: «Вся эта страна не что иное, как наносы песка из французских рек».
Но вот рескрипты Наполеона сорваны казачьими пиками. Однако на пути к независимости, теперь уже недалекой, встала Голландия. Все земли фламандцев и валлонцев по решению Венского конгресса предоставлены ей.
Лишь в 1830 году, в жаркие августовские дни, на Большую площадь хлынули радостные толпы, провозглашавшие рождение нового государства.
Наступил мир. И надолго...
Но угроза на западе росла. В нашем веке мрамор ратуши дробили и пятнали войска кайзера Вильгельма и, наконец, гитлеровцы.
С болью представляешь себе флаг со свастикой над этой площадью — святыней нации,—часовых в грязно-зеленых шинелях, гестаповские мотоциклы...
Продавец цветов, седой толстяк в картузе, наверно, помнит то время. Возможно, он участник Сопротивления. Я расспросил бы его, но ему не до меня, так как цветы сейчас нарасхват.
В подъезде ратуши показались новобрачные. Это для них цветы на площади. Для них и мраморное кружево портала — чудесная рамка для первого семейного портрета. Щелкают фотоаппараты. Еще минутку! Еще! Молодым полагается не замечать мороза, но подвенечное платье все же слишком тонко.

Нет, холодный термин путеводителя — «памятник архитектуры» — никак не приложим к этому мирку прошлого, на диво уютному и приветливому при всей своей; сказочной декоративности. Живым теплом дышит старинная таверна, там и сейчас стучат пивными кружками.
Главенствует на площади ратуша. Она вся в кружевном мраморе. Внизу проемы аркады, а выше, между окнами, пилястры с тончайшей резьбой. Мрамор и сегодня свеж и юн. Не верится, что строительные леса сняты в 1454 году. Над пышным порталом тянутся вверх острые башенки и, как бы вырастая одна из другой, образуют мощный ствол, который силится достать до неба. Редко так буйно и смело проявлялась фантазия зодчих. Не ограничиваясь традиционной готикой, они: использовали и формы ренессанса, и даже мотивы Арабского Востока.
Справа от ратуши дворец графов Брабанта, слева и напротив — дома гильдий, кичащиеся своим богатством. Узкие окна дворца с тревогой взирают на соперников. А гильдейские дома словно купцы, одетые в самое парадное, назло вельможам. Так на площади длится молчаливый спор, давно прекращенный историей.
Однако вас пленяет не суровый дворец, а сооружения Брюсселя плебейского: их поразительная легкость при изобилии отделки, загадочные, овеянные легендами эмблемы ремесел.
Дом корабельщиков отличается форштевнем, выпирающим из фронтона; ниже извиваются лоснящиеся тела существ подводного царства. Дом галантерейщиков охраняет лиса, дом корпорации лучников — волчица. Дом голубя, дом павлина, дом летучего оленя...
Никто не скажет точно, что было когда-то на месте этих зданий. Наверно, под мостовой смешались с почвой остатки поселения бельгов — кельтского племени, упоминаемого в записках Юлия Цезаря.
Только в X веке поселение стало городом — цветущим и знатным. Совершили это превращение ремесленники, основавшие свои мастерские на перекрестке торговых дорог от Кельна и от Парижа к морю.
Это они, ткачи, кузнецы, корабельщики, создали Брюссель и всю Бельгию, издавна прозванную страной городов ,так рано и так бурно развилось здесь ремесло.
Большая площадь — шедевр, который создало несколько поколений.
И вот что еще поражает: чудо Большой площади сотворено в пору непрерывных сражений. Брюссель, Гент, Брюгге первыми в Европе начали борьбу с феодалами.

Нет, нельзя утверждать, что вся печать такова. В том же киоске я купил скромную, весьма благопристойную «Ле Суар» — газету для интеллигентных читателей. Она напомнила мне о юбилее Джузеппе Верди, посвятила ему интересную статью. «Ле Суар» не терпит у себя старлетт и гангстеров.
Есть печать и передовой общественности, озабоченной судьбами страны в атомный век, Но обступает вас, кричит вам в уши самая дешевая, самая многотиражная газетная продукция Брюсселя и Парижа. Именно ее языком разговаривает с вами улица.
«Марлон Брандо покидает Голливуд, так как шесть женщин требуют с него алименты».
«Чтобы не раздавить черную кошку на шоссе, три английских автомобилиста потерпели страшную аварию. Только кошка осталась невредимой».
Среди ярких обложек в газетном киоске вы заметите журнал «Гороскоп». Астрология опять в моде, предсказания звездочетов публикуются — притом без улыбки — во многих газетах и журналах. Даже в журналах, посвященных кулинарии, кройке и шитью и животноводству. Небесные светила советуют вам:
«Будьте осторожны в выборе знакомых, так как ваш успех в эти дни зависит от ваших связей. А вокруг вас есть люди, лишь притворяющиеся друзьями». Или: «Не поддавайтесь чужим влияниям, они могут помешать вам довести до конца дело, обещающее выгоды».
Однако не довольно ли? Идем дальше! И попробуем откинуть завесу печатной и рекламной мишуры, которая так мешает нам по-настоящему увидеть Брюссель и брюссельцев.
Да, идем дальше! Бросим только последний взгляд на Атомиум. Он еще виден, стальной великан. Определенно, есть что-то очень значительное, даже грозное в его величавом облике.
Цветы Брюсселя
На Большой площади, на заиндевелых плитках мостовой, в корзинах и железных чанах стоят цветы: красные и желтые тюльпаны, розы, крупная махровая гвоздика. Широкие зонты защищают их от студеного ветра.,
На площади ничем не торгуют, кроме цветов. Сюда нет доступа рекламе. Даже «Стелла Артуа» — вездесущая марка пива, даже фирма аперитивов «Ганчия» и те не осмеливаются закрыть своими плакатами хотя бы один лепной стебелек на фасаде домов Большой площади.
Ей нужны только цветы. Круглый год они здесь, и живые цветы издавна сдружились со сказочными зарослями на старинных зданиях, с гирляндами и гроздьям»! цветов вечных садов Возрождения.

Он был ее главным аттракционом и молчаливым ее председателем. Павильоны выставки давно разобраны, а он остался, сросся со столицей.
— Ну, красоты я тут не вижу! — раздается рядом со мной по-итальянски из группы туристов. Там заспорили.
Красив ли Атомиум? Трудно ответить сразу. В нем есть величие, в нем пропорции самой природы. По форме монумент необычен. Что ж, жизнь ломает привычки. Художник вряд ли должен обходить вниманием то, что открывает нам наука: новые формы, краски...
Одно достоинство Атомиума бесспорно: он выразительно напоминает о грозном могуществе нашей активной современницы — атомной энергии, И заставляет Думать...
Бельгийцы гордятся тем, что их атомный реактор уже подключен в сеть и дает одиннадцать тысяч пятьсот киловатт. Но если бы атомы работали только для мира!
Огромные средства — много миллионов франков в день — идут в Бельгии на вооружение. По Атлантическому пакту Бельгия обязана строить военные гавани и аэродромы, принимать в свои воды военные суда, снаряжать соединения самолетов.
Да, вот что вспомнилось мне, когда я шел от Атомиума к центру. Улица плавно спускалась с холма куда то в туман, прожигаемый язычками рекламы. И тут я почувствовал странную власть улицы, упорное ее стремление развеять мои мысли.
Не угодно ли развлечься в кино? Внимание: «секси». Это английское слово, завезенное вместе с заграничными фильмами, то и дело красуется на вывеске или в витрине над подборкой пикантных фотографий. Иной раз оно дополняется надписью: «Самые характерные фотографии из этой картины не могли быть выставлены». Значит, здесь уж секса через край...
Вы устояли против соблазнов кино. Но еще несколько шагов — и перед вами россыпь газет и журналов.
Броско иллюстрированная газета, издающаяся для широкой публики, стремится начисто лишить вас всяких мыслей. Вас встретит улыбка мадемуазель Волдерс, демонстрирующей платья в доме моделей. Познакомьтесь, это «мисс манекен», победительница местного и, так сказать, отраслевого конкурса красоты. Хотите знать, о чем она мечтает? О домике в деревне в стиле «рюстик», то есть старокрестьянском. Что она любит? Детективные фильмы и вежливое обхождение. Что ненавидит больше всего на свете? Мыть посуду.
Тут вы могли бы подумать хотя бы об идеалах мадемуазель, но вас отвлекают другие лица: брюсселец, задушивший жену, англичанка, уснувшая летаргическим сном, и опять кинозвезда или «старлетт», то есть звездочка,— французское уменьшительное от английского слова «star» (звезда).

Третья звезда...
— Амстердам — красивый город. Острова, каналы... Я бы показал вам, если бы было время. Но ваш Ленинград!.. Нигде нет таких набережных. Мой сын совершенно влюбился в них. Знаете, он даже посвятил им стихи. Маленькое подражание Пушкину. По-фламандски написал. По-русски он еще так не может..,
— Ваш сын поэт?
— Нет, его страсть — электричество. Да, он инженер, как отец, как дедушка. Ведь можно быть и инженером, и поэтом, правда? Я думаю, это очень хорошо. Значит, он настоящий бельгиец. Мы такие люди, как бы это перевести на русский язык... У бельгийца ноги на земле, а голова в облаках.
Увы, нашей беседе приходит конец. От Амстердама до Брюсселя всего двадцать пять летных минут. Погода изменилась, Бельгию заволокло облаками, но приборы нашего ТУ-104 уже почуяли аэропорт. Нам велят застегнуть ремни. До чего коротки воздушные пути!
Я простился с Жаком Эйвенсом на брюссельской улице. В шапке-ушанке, с огромной необычной матрешкой, подаренной ему на горьковском автозаводе, он выглядел очень экзотично в бесснежном городе, среди людей, одетых в курточки, свитеры и легкие пальто.

У подножия Атомиума

В холодном, вязком декабрьском тумане, затопившем Брюссель, он напоминает что-то живое. Он похож на великана, который похваляется силой, жонглируя тяжеленными ядрами.
Подходишь ближе — и из тумана все четче выступают стальные штанги и шары, крепко сваренные между собой. Высота всего сооружения — сто десять метров.,
В одном из шаров ресторан. Вы можете заказать там пулярку по-брюссельски: ее варят в масле, она прямо тает во рту. Возьмут за нее дороже, чем в городе, но зато вы сможете похвастаться, что пообедали внутри атома. Да, атома! Ведь Атомиум — это не что иное, как молекула железа, увеличенная в двести миллиардов раз. Состоит молекула, как известно, из атомов. Скульптор ничуть не нарушил их расположение, он только увеличил их и соединил щары-атомы полыми трубами, по которым снуют скоростные лифты и ползут эскалаторы.
Есть шар, отведенный под выставку. Диаграммы и фотографии рассказывают здесь о мирном применении атомной энергии. Об этом и мечтал скульптор, проектируя свои гостеприимные атомы.
Задуманный как эмблема нашей эпохи, Атомиум был сооружен к открытию Всемирной выставки 1958 года.

— Отец сказал мне: «Это большая удача, что ты поступил в русскую гимназию. Ты не пожалеешь, Жак, если будешь знать русский. Он тебе пригодится в жизни». У отца было... как это... предвидение. А теперь мой сын занимается русским языком. В прошлом году я брал его к вам. Когда он приехал в Ленинград... О, были белые ночи!
Миновав Данию, самолет чуть ли не сразу стал снижаться.. Внезапно пелену облаков разрезали лучи солнца. Страшно далеко внизу, как на дне пропасти, всплыл кусок Голландии. Плоский, густо усеянный крышами, вдоль и поперек исполосованный бесчисленными каналами. Они стянуты юным ледком, ослепительно сверкающим на солнце. А выбелить землю зима еще не успела, и каналы рисуют на зелени морозный узор. Самолет поворачивает, и из-под крыла появляется широкая река. Неподвижные пароходы тянут к нам мачты и грузовые стрелы. Потом в круг иллюминатора как будто вдвинулся новый цветной кадр: открылся Амстердам, многобашенный, темный, ноздреватый, похожий на куски пены, затвердевшие у края суши. Кратеры площадей окружены старыми, зубчатыми утесами — фасадами. Каналов уже не видно. Они исчезли .в каменной толще города. Но вот они высвободились и опять сплелись, засверкали. Наконец их паутинный рисунок раскалывается, игрушечные красные домики под нами становятся большими, настоящими, земля выравнивается и принимает нас.
Принимает ненадолго, всего на часок. Выйти в город пассажиры не рискуют: мало времени. Они гуляют по торговым рядам, подходят то к меховщику, то к бакалейщику, разглядывают «витрину» Голландии. За окнами, точнее, за стеклянными стенами аэропорта все будто нарочитое: яркие вагончики, самолеты голландской авиакомпании с голубыми пижамными полосками на хвостах, неправдоподобно зеленый газон вдали, влажный от растаявшего инея и будто покрытый лаком.
Жак Эйвенс накупил газет. Вернувшись в кабину, он полистал их и отбросил с гримасой.
— У вас я отвык от этого, — сказал он со смехом.— «Она споткнулась на лестнице...» Ах, событие!
В газете помещены крупные фотографии кинозвезды и молодого человека, который оказался рядом и ее поддержал. Завязалось знакомство. Не вспыхнет ли роман? Другая кинозвезда на протяжении целой страницы переживает неверность возлюбленного.

Беседа, начатая шуткой, катится легко. Но тут властно вмешались реактивные двигатели, и я невольно приумолк перед прыжком за облака.
К бытию в воздухе вы привыкаете не сразу. Вы напрягаете силы вместе с самолетом, который пробивает грязно-серую муть, кажущуюся вам враждебной. Вам хочется к солнцу. Но фантастический пейзаж за стеклом гол и неуютен. Существо земное, вы ищете в воздушной оболочке планеты земные черты, пусть даже призрачные: снежные степи, ледники, скованные морозом реки...
Впрочем, для моего соседа полеты, как видно, дело обыденное. Он все еще посмеивается, укачивая и теребя матрешку.
Мы возобновили беседу где-то над Латвией. Жак Эйвенс — так зовут моего спутника — бельгиец, по профессии инженер. К нам он летал с группой промышленников. Побывал в Москве и в Горьком на автозаводах.
— С вами хорошо вести дела. Партнер солидный — целое государство. А что касается автомобилей... Вы не любитель, нет? Видите ли, они бывают разные. Один вроде капризного, изнеженного франта за обедом — это ему вредно, а то слишком грубо. Ваши автомобили, может быть, не так модно одеты, но зато они надежны. Для среднего покупателя это самое важное. Вашей машине любая дорога по вкусу.
Я прямо заслушался — с таким воодушевлением он расхваливал наши автомашины.
«Волги» и «москвичи» популярны в Бельгии. Не первый год собирают их бельгийские рабочие из деталей, поставляемых Советским Союзом, Это выгоднее, чем покупать готовые машины.
У вас большой запас прочности. Во всем, что вы делаете. Это мне нравится.
Он постучал кулаком по матрешке, словно и ее приводил в пример.
— Запас прочности, — повторил он вдруг по-русски. Тут разговор оборвался снова. Стюардесса принесла
подносы с завтраком. Жак принялся за еду и сосредоточенно молчал. Воздушные километры коротки. До южного конца Швеции их добрых шесть сотен, но мы едва успели расправиться с закусками, жарким и чаем.
Мы уже оставили позади Балтику, когда Жак начал рассказывать о себе. Он учился в Кишиневе, в русской гимназии. Ничего удивительного! Отец Жака тоже инженер. А где только не побывали бельгийские инженеры! Они ведь известны далеко за пределами своей небольшой страны. Отцу Жака привелось строить в Румынии нефтеперегонные заводы.

Магазин гостеприимно раскрыл мне свои двери. Что же купить?
Вышивки, карпатские трубки, трости, расписные деревянные бочонки для вина, настенные украшения, керамика, полочки с кувшинами... И тут на меня глянула Миорица. Овечка Миорица из народной баллады. Я еще не рассказал вам о ней. Я видел ее — памятник-фонтан — за озером Хэрэстрэу, где о городские стены плещет степь, извечная степь букуров и овечьих отар.
Есть сигареты «Миорица», конфеты «Миорица». И кажется, кафе «Миорица».
Город отодвинул степь, но славная овечка Миорица не испугалась автомашин, света фонарей, она прижилась и в столице...
Шли по степи три отары, гнали их три букура: один — из Молдовы, другой — из Трансильвании, третий — с лесистых холмов Вранчи. И задумали двое букуров убить третьего — пастуха-вранчанина, веселого и доброго парня. У него, вишь, овцы жирнее и шерсть у них богаче, шелковистей.
Услышала это Миорица, любимая ярка вранчанина, и побежала к нему, чтобы предупредить об опасности. Но смерть парню не страшна. Одно желание у букураг пусть его похоронят в родной степи, у овечьего загона,
В головах положи Мне из бука рожок —: В нем любви огонек, Да из кости рожок — Ласков в нем голосок, Да бузинный рожок — Он всех жарче поет, Когда ветер в него Дует, плачет, зовет..,
Так должна сделать ярка. А если мать спросит о судьбе сына, то пусть скажет Миорица: женился сын, женился в чужой, дальней стороне.
Убили ли парня — неизвестно, Дойна о Миорице, гениальное творение неведомого поэта, не рассказывает о смерти вранчанина. Сквозь печаль она славит жизнь.
Сейчас, когда я пишу эти строки, на меня смотрит Миорица, милая волшебная овечка. Всегда будет на моем столе кусочек Бухареста, фонтан-памятник в честь вечного букура, вечного труженика и слагателя песен.
Легенда не ошиблась, — это он основал Бухарест и не устает его строить.

Он говорил с кем-то по-французски, но на особый манер — твердо и без гортанного парижского «р», В самолете я оказался рядом с ним.
— Я вижу, вы путешествуете с семьей, — сказал я.
— О да! — ответил он,—Тут их пятнадцать штук, у нее внутри. Все девочки. Ни одного мальчика.
— Не беда,—утешил его я.
Матрешка лежала на коленях у моего соседа. Она покровительственно улыбалась мне.

И все-таки дома разные!
Что это, иллюзия, обман зрения? Нет, все дело в расцветке. В красках, которыми градостроители частенько пренебрегают.
Дома стоят веселые, жизнерадостные, с цветными поясками. Одним цветом залиты ряды окон, другим — стена между этими рядами. У каждого дома свои цвета, Подбор их — замечательная художественная находка. Зодчие, должно быть, немало потрудились, испробовали в своей мастерской сотни вариантов, чтобы избежать разнобоя, нестройной чересполосицы. Составили гамму красок, игру тонов — голубых, синих, зеленых, оранжевых...
«Но позвольте,—спросите вы,—разве эту гамму не разрывают черные провалы окон или пестрота занавесок, штор, жалюзи?» Нет, всюду цветные шторы, предусмотренные проектом.
И вот еще деталь — ограждения из пластика на балконах. Тоже в цвет.
Не знаю, удалось ли мне понять до конца секрет бухарестского чуда. Но чудо налицо: громадные здания кажутся воздушно-легкими. Бетон не давит и не утомляет. Геометрия простых линий стала поэтичной, площадь на диво вросла в Бухарест, хотя она не покорилась ни одному из его былых зодчих, спорит со всеми...
Вечер. Зажигаются фонари, витрины. Толпы гуляющих вливаются на площадь с бульваров, с калья Виктория. Тянутся к новому центру столицы, в котором радостно и широко раскрылась душа народа-художника.

Миорица

Тот вечер на празднично шумящей площади был для меня последним в Бухаресте. Хотелось бродить как можно дольше. Томили мысли о чем-то неувиденном, о каких-то несостоявшихся встречах. Извечная обида человека на время, которое нельзя ни остановить, ни растянуть...
А площадь развлекала меня как могла. Она предлагала мне для разгадки афиши, и одну я прочитал. Афиша приглашала в Дом культуры «Гривица Рошие», то есть «Красная Гривица», на бал совершеннолетних.
Площадь звала меня испытать счастье в лотерее. Выигрыши вручаются на месте, немедленно! Подхваченный потоком гуляющих, я приблизился к столику с вертушкой. Нетерпеливые руки вытаскивали из нее свернутые билеты. Разверни и получай, если тебе повезло! Азарт окружающих, горячий азарт южан передался мне, и я уже опустил руку в карман с намерением отдать во власть фортуны свои последние леи и спохватился... А сувениры?
Витрины магазина сувениров уютно мерцали на галерее высотного здания.

Но вернемся к площади Республики.
Легко понять, какую сложную задачу взялся решить архитектор площади — архитектор, кстати говоря, коллективный. Это ведь посложнее, чем построить серию коттеджей, городскую улицу или даже жилой квартал. Бухаресту нужен был новый центр.
Бухаресту! Городу, вобравшему в себя множество стилей. Городу, обаяние которого заключается именно в этой игривой, своевольной, не скованной канонами пестроте...
Я пробую проникнуть в творческую лабораторию архитекторов. Я не знаком с ними, я знаю их только по их творению. Они, конечно, часто задавали себе вопрос: какой же из стилей лучше всего подойдет к облику Бухареста?
Может быть, повторить с многоэтажным увеличением скромный, двухэтажный фасад Брынковяну? Но ведь из такого повторения получится скорее декорация для исторической оперы, чем дома, предназначенные украсить площадь живого современного города.
И на листах ватманской бумаги появились чертежи зданий простых геометрических линий. «А это не скучно?» — спросит читатель. Подождите! Зодчий распоряжается не только объемами, у него в распоряжении еще краски.
И что же вышло?
Площадь образует обширный неправильный четырехугольник с разрывами, с закруглениями. Посередине, над коврами газонов, Дворец республики. До сих пор я именовал площадь сокращенно. Площадь Дворца Румынской Народной Республики — вот ее полное название.
Невысокий свод дворца, закрепленный лишь в четырех местах, точно приподнят ветром, а вместе с этим кровом-платком, кажется, поднимается кверху, обретает легкость все здание с ребристыми фасадами, бетонный монолит, вмещающий в своем зале тысячи людей.
Остальные здания на площади жилые. Их всего пять. По размерам, по рисунку гладких фасадов они все одинаковые. Все, кроме одного. Каждая сторона площади — это громадный десятиэтажный длинный домина. И только одно здание нарушает этот строгий ранжир, взрывает его своей семнадцатиэтажной высотой.
Вы спросите: что же в этом нового? Каков же результат поиска архитекторов? Вторжение холодной геометрии в разноликий пестрый город...
Однако не веет холодом от этих построек. И нет в них однообразия. Да, по всей стороне площади все по линейке: и ряды окон, и столбики нижней галереи, пестреющей витринами магазинов, и чердачные оконца под плоским козырьком-карнизом, сливающиеся как бы в точечный орнамент.