Галопом по Европе

Старый Бернд начал пить, хозяйство рушится и наконец идет с молотка. В этот день Бернд как будто трезвеет, он даже пытается, собрав все свои деньги, купить землю, вернуть ее. Но денег не хватило. Бернд кончает с собой.
В отличие от Эрпельдинга Йозеф Функ — писатель-горожанин. Своего героя он увидел на окраине столицы. Это бедный мусорщик Штеллер. Штеллер заболевает туберкулезом и попадает в больницу. Врач Эммель пытается вылечить не только тело, но и озлобленную душу больного. Но напрасно! Штеллер убегает из больницы. Он умирает дома, на убогой постели, сожженный болезнью и яростью своего протеста.
«Судьба маленького человека» — так назван этот роман, завершенный незадолго до второй мировой войны.
После войны вышел сборник Функа «Бастилия». В своих рассказах писатель защищает человека от тирании в разных ее проявлениях, от ханжества. Мета, героиня рассказа «Недостойная», кончает с собой, потому что ее затравила клевета и даже ее любимый отвернулся от нее. Здесь бастилия ханжества. В рассказе «Грех Хильды Мюллер» описывается немецкий городок, отравленный ядом расизма, который губит все лучшее в человеке, делает его лжецом, хищником, убийцей.
После войны часто стали появляться книги об оккупации и борьбе против гитлеризма. В журнале «Рап-пель» — ежемесячнике Лиги заключенных и ссыльных антифашистов — недавно напечатан роман Эмиля Хеммена «Выбор». В нем рассказывается о всенародном Сопротивлении. Роман автобиографичен: Хеммен сам был в числе тех юношей, которые отказались служить в армии Гитлера и ушли в партизаны.
Под стать ли литература Люксембурга своему читателю, поспевает ли она за ним? Правда, страна развивалась с запозданием и ее миновали многие большие социальные пострясения.
И все-таки...
Уже почти полвека прошло со времени выхода «Бернда Бихеля» Эрпельдинга, а тема родной земли почти не имела продолжателей. Крестьянин фигурировал в сказках, в идиллиях, в юморесках, а социальный роман из быта деревни угас, едва обозначившись. Рабочий, если судить по книгам, и вовсе не существует как большая и растущая сила в стране. Подлинный Люксембург, плавящий сталь, рубящий лес, Люксембург — садовод и винодел, Люксембург, обеспокоенный проблемами защиты мира и суверенитета, предстает на печатных страницах смутно или отрывочно, как на осколках зеркала.

Его музыкальные программы очень популярны в Европе. В Люксембурге есть хороший симфонический оркестр, струнный квартет, с успехом гастролирующий сейчас в Париже. Вот, пожалуй, и все.
— Да, национальная культура в упадке,— говорит один из журналистов.— Однако надо ли сожалеть об этом?
— Но ведь ваша нация живет и хочет жить, — откликается Ааду Хинт.
Журналист разводит руками.
— Мы очень, очень маленькие...
Пресс-конференция принимает характер несколько необычный. Завязывается дискуссия. Мы вспоминаем Сулеймана Стальского, Расула Гамзатова. Они пишут на языках очень малых народов, но голоса этих поэтов слышны очень далеко. Приводим в пример наши автономные республики, которые как раз в последние десятилетия бурно развили свою культуру.
Значит, наше время вовсе не обрекает на гибель культуру маленькой, пусть даже очень маленькой страны...
Загадочный обелиск
Из всех миниатюрных, уютных площадей столицы мне больше всего нравится пляс д'Арм — Оружейная. Она вся на холме. С улицы, расположенной внизу, туда поднимаешься по старинной лестнице, парадно украшенной каменными вазами. Как мосты слишком велики для города, так и лестница кажется чересчур большой для площади, на которой, однако, уместились и сквер, и беседка для оркестра, и площадка для гуляющих.
В теплые летние вечера вокруг музыкантов прохаживается чуть ли не весь Люксембург.
В уголке площади не сразу заметишь невысокий, скромный обелиск с знакомой надписью: «Мы хотим остаться такими, какие мы есть». На постаменте выбиты чьи-то два лица, имен их я не обнаружил. Кто же они?
Авось прохожий поможет мне. Добродушный, пахнущий духами господин с бархатными черными усиками охотно остановился, чтобы потолковать с иностранцем.
Что это за памятник? Позвольте, позвольте, мсье... Видите, наш девиз! Забавно, не правда ли? Попробуйте-ка остаться таким же, когда все в жизни меняется. А? Женщина, которая вам нравится, завтра уже не та... Ох, не та... Не правда ли, а? Ах, да, вы насчет обелиска! Очевидно, поставили в честь независимости или чего-нибудь в этом роде...
Он зашагал дальше, а я обратился к даме в пенсне.
— Право, не могу вам сказать, — сказала она, смерив меня внимательным взглядом.
Не мог ничего объяснить и подросток-старшеклассник в нейлоновой курточке, с непокрытой, коротко остриженной головой, Я остановил еще нескольких человек — и тот же плачевный результат.

Очень много хотелось узнать от нас представителю коммунистической «Цайтунг вум летцебургер воллек».
Один вопрос журналистов нас даже немного удивил: как в Советской стране разводятся?
А проблема нешуточная. В Люксембурге развод хотя и разрешен законом, но требует такой долгой процедуры, а главное, так затруднен противодействием церковников и ханжей, что «свобода личности» и тут лишь на словах.
Но вот настала и наша очередь задавать вопросы. Первыми накинулись с расспросами грузинские товарищи и Ааду Хинт. Как развивается национальная культура Люксембурга? Что нового в литературе, в искусстве?
Возникло замешательство.
— Мы маленькая страна, — услышали мы.
Ааду Хинт пришел в недоумение. Эстония тоже невелика, и тем не менее... Тотчас сравнили тиражи. В Эстонии тираж в сорок тысяч уже никого не удивляет. Это выходит один экземпляр на двадцать два человека. А в Люксембурге? Ничего похожего: одна книга приходится на тысячу, на восемьсот человек.
Впрочем, издательства тут слабые, талантливые люди печатаются большей частью за границей, многие из них покидают родину.
Стали называть имена известных люксембуржцев. Некоторые мне были уже знакомы.
Художник Йозеф Куттер полжизни провел за границей. Картины его разбросаны по галереям многих стран. Я видел в Антверпене одного из его клоунов. Человек в цирковом наряде лихо растягивает меха аккордеона, а лицо его закрыто мертвенно-белой маской. Но и не видя лица, угадываешь: человеку невесело. Тощая, угловатая фигура как бы изглодана, изломана душевным томлением. Куттер оставил после себя серию клоунов — пятнадцать полотен, и на каждом белеет маска. Его биографы пишут, что картины автобиографичны, что бедный, бродячий клоун — это сам художник. Он угождает толпе за кусок хлеба. Свои подлинные чувства и мысли он скрывает — публике это не нужно, да она и не поймет...
Очень многие художники, писатели, артисты, не говоря уже о людях науки и техники, потеряли всякую связь с родиной. Другие страны усыновили их, одарили славой. Лишь справочники напоминают по обязанности: «родился в Люксембурге». Национальная культура разрушается и, чем дальше, тем сильнее. Да что Люксембург, если даже соседняя Бельгия затоплена книжной, зрелищной и кинопродукцией крупных держав и почти лишилась своей кинематографии! Хорошо еще, что у Люксембурга есть свое мощное радиовещание.

Но не это главное в Виан-дене.
Возле моста, на набережной, стоит небольшой, вросший в землю дом. Посетителям показывают комнаты оклеенные старыми, выгоревшими обоями, конторку, чернильницу... Можно прочитать слова, произнесенны однажды здесь, на крыльце, растроганным седовласы человеком:
«Я хотел бы все ваши руки собрать в своей, крепко сжать своей рукой...»
Он сказал это собравшимся у его крыльца местным жителям. Среди них музыканты, члены ансамбля «Рабочая лира». Они пришли, чтобы сыграть серенаду в честь дорогого гостя — Виктора Гюго.
Гюго приезжал сюда несколько раз. Он очень любил Вианден. Ему нравилось просыпаться на широкой деревянной кровати, вдыхать полной грудью воздух у открытого окна над речкой в солнечных бликах, нравилось бродить по лесам и среди развалин графской твердыни.
Однажды на колокольне ударили в набат. Гюго выбежал одним из первых, схватил ведро и всю ночь вместе с другими гасил пожар.
Гюго видели на осенней ярмарке орехов, у каруселей, видели в таверне среди крестьян за стаканом «кветча» — здешней сливовицы.
Последний раз Гюго занимал комнату в доме у моста летом 1871 года.
Дом у моста — святыня в Виандене. О Гюго говорят так, как будто он все еще живет здесь. Неслышно течет холодная, сонная речка. И холмы, и щербатые остатки крепости, и дома на том берегу — все поглотили туман и темнота. Только редкие фонари едва теплятся в дрожащей дымке. На мосту памятник. В чертах Гюго, высеченных из камня, залегли резкие, беспокойные тени.
В люксембургской Швейцарии
Право, километры здесь другие!
Всего-навсего сотня их намоталась на спидометр — расстояние, по нашим масштабам пустяковое. А между тем позади уже больше десяти городов и несколько областей с разными наречиями. В одном селении мы слышали знакомое «гуден мойен», в другом — «мюрген».
От волнистых равнин юга страны, лишь кое-где зачерненных лесом, мы проехали по мозельской долине винограда на север, затем поднялись по ступеням хвойных Арденн. Сменялись ландшафты, климаты.
На юге, вокруг домен, на квадратный километр приходится до тысячи человек, а в лесных районах севера — тридцать — сорок человек.
Городок Клерво как будто сполз с крутой горы вместе с осыпью. Стряхнул с себя песок, гравий и, едва удержавшись на крутом берегу, впился в ложбины своими зигзагообразными, отчаянно раскиданными улицами.

— Вот и все, — заканчивает мадам Кольпэн.— Никакого жалованья.
Уже темнеет. Мадам Кольпэн ведет меня к памятнику Гретри. Падает снег. Он ложится на верха автомашин, заполнивших узкую центральную улицу почти сплошь. Их поток становится белым, контрастно белым в сумрачном городе.
Длинный, с позументом сюртук Гретри опушен мокрым снегом. Чуть наклонив голову в буклях, композитор приподнял руку, отбивая такт. Сердце его замуровано в кладке постамента. Оттуда, через маленькое оконце, льется красноватый свет.
Я не вижу ни огней рекламы, ни лучей от автомобильных фар, я вижу только, как пылает сердце Гретри,
Мысленно я еще не простился с домом на тихой улочке за Маасом. Как хорошо, что на свете есть люди, чьи сердца всегда светят другим

Спор о прекрасном

Спор разгорелся интересный и горячий. Аргументы были под рукой, точнее, их можно было брать со стен. Спорили мы в галерее живописи, у картин современных художников. Спорили о прекрасном...
Трудно было бы, пожалуй, найти лучшее место для спора: ведь льежское собрание новой и новейшей живописи считается после музеев Парижа самым крупным в Западной Европе.
Я пришел сюда с группой наших писателей. Нас встретил Поль Ренотт — художник, профессор Льеж-ской академии. Он приехал специально для того, чтобы поговорить с нами и показать нам свои работы,
^то живой, энергичный человек средних лет. Он относится к нам с дружеским интересом. Ренотт — член Общества Бельгия — СССР.
По залам он водит нас как хозяин: ведь многие экспозиции — дело его рук. Он разыскивал, приобретал картины для галереи, не раз реставрировал полотна, пострадавшие во время войны.
Его собственные картины стояли, прислоненные к стене. Их еще не успели повесить. Это были его самые последние работы. .
Ренотт повернул одну картину к нам, повернул с трудом, так как это было не полотно, а квадратный лист металла.
— Я ищу новые способы изображения, — сказал художник.— Все меняется, не правда ли? И живопись тоже...
На тусклый металл набросаны перистые мазки — рыжеватые, серебристые, почти белые. Узор в декоративном отношении интересный, но...
Первым нарушил молчание самый неразговорчивый из нас, эстонец Ааду Хинт.
— Что это такое? — спросил он прямо.

.. Он, верно, с детства слышал валлонские песни и пылкую музыку «тюрюферса». Она летела в эти окна: площадь ведь рядом, веселая площадь ярмарок, гуляний, марионеток и бродячих циркачей.
Валлонию можно назвать краем музыкантов. Известны имена Цезаря Франка — видного валлонского композитора прошлого века, выдающегося скрипача Изаи, именем которого названы конкурсы исполнителей, проходящие в Брюсселе.
Андре Гретри — первый крупный композитор Валлонии.
Льеж почти не видел прославленного Гретри. По совету Вольтера композитор поселился в Париже. Там он сблизился с Жан Жаком Руссо. Сердцем, умом, музыкой своей Гретри был с теми, кто штурмовал Бастилию, свергал монархию.
Под стеклом разложены произведения композитора. Их множество. Его опера «Земир и Азор» недавно шла в Бельгии по телевидению. Особенно часто исполняется симфония Гретри «Сельский праздник», написанная На народные валлонские темы.
О, он не забывал своей родины, своего родного го рода. Он завещал Льежу свое сердце. Но родственник композитора, человек тупой и жадный, заявил, что за вещание Гретри нехристианское. Сердце человека может-де принадлежать только церкви. Этот негодяй решил нажить деньги! Он сговорился с парижским кюре и решил выставить сердце Гретри в часовне, чтобы привлечь верующих и, конечно, собрать подаяния...
Тяжба из-за сердца Гретри, беспримерная по ханжеству и лицемерию, тянулась пятнадцать лет. В конце концов адвокаты Льежа победили.
— Вы видели памятник композитору на площади перед нашим Оперным театром? В постаменте есть окнце, и там горит свет. Оно там, сердце нашего Гретри
Осмотр дома-музея окончен. Мсье Дюбуа выключае газ в изразцовой печке. Он устал и часто поправляет крахмальный воротник. Мы горячо благодарим его выходим на улицу. Я забрасываю мадам Кольпэн вопросами.
Да, Дюбуа хранитель музея. Он и директор, и гид, консьерж. Когда-то он играл в оркестре театра. Уволившись по старости, он стал работать в музее. Дюбуа и сейчас еще — а ему уже восемьдесят девять — роется в библиотеках, в архивах, добивается пожертвований на покупку экспонатов. Ведь город дает гроши... Старику помогает только его жена. Им предоставлена бесплатная квартира при музее. Оба получают крошечную пенсию.

Мадам Кольпэн битый час обзванивала по телефону льежские музеи. Многие из них сейчас закрыты, туристский сезон кончился.
И вот мы идем улицами «Замаасья» — тихими и сравнительно мало закопченными. Здесь особый Льеж. Как некогда в Замоскворечье, за Маасом берегут традиции города.
В Николин день здесь бывает крестный ход, который, как и всюду, вобрал в себя местный фольклор. Например, у врат церкви танцоры в красных валлонских костюмах исполняют старинный танец «тюрюферс».
На площади, в четырехугольнике трехэтажных домиков, стоит своеобразный монумент: бронзовая женщина держит в поднятой руке марионетку комичного, носатого дядьку...
— Чанчес,— говорит мадам Кольпэн.
Так вот он, Чанчес, персонаж марионеточного театра! Представления теперь даются редко. Остался один старый режиссер-энтузиаст, может быть последний.. Однако бронзовый Чанчес окружен почти таким же вниманием, как в Брюсселе Маннекен Пис. И Чанчес участвует в цеховых празднествах, и у Чанчеса много всяких одежд и униформ, которые хранятся в музее.
Этот район Льежа и внешне своеобразен, Мадам Кольпэн показывает мне «поталы». Это ниши, а иногда и балкончики со статуями девы Марии или какого-нибудь святого. Сейчас, перед рождеством, в «поталах» горят свечи, а на богородице новенькое кружевное платье и чепец, все в валлонском стиле. Мы сворачиваем в сонную улочку. Скромные, неяркие, жестяные флажки вывесок, невысокая церквушка. a вот дом, сразу бросающийся в глаза,— самый большой тут и самый старый.
I - - Дом Гретри,— говорит мадам Кольпэн.
Мы входим к Гретри, о котором я еще ничего не знаю, но ощущение у меня такое же, как в доме Рубенса в Антверпене. Где-то здесь живой хозяин, сам гретри. Наверное, это он смотрит на нас из рамки — молодой человек в парике, с лицом нежным и мечтательным.
Газовый огонь гудит в старинной печке, покрытой изразцами-картинками. Чья рука затопила ее?
Раздаются быстрые шаги. Я вижу доброе старческое лицо, голубые, как васильки, глаза и высокий, стерильно свежий крахмальный воротник, надетый, вероятно, к нашему приходу.
— Мсье Дюбуа,— говорит мадам Кольпэн.
— Вы находитесь в доме,—начинает Дюбуа,—где в тысяча семьсот сорок первом году родился наш знаменитый композитор.

Любители совершать восхождения не отыщут в Арденнах высоты более семисот метров. Однако и туристам, и будущим покорителям Альп интересно здесь просто полазить по скалам из песчаника и сланца. Но надо быть очень осторожным: песчаник местами предательски осыпается. Это погубило многих смельчаков, и в том числе народного героя Бельгии — короля Альберта.
Здесь есть водопады и пещеры, а одна из речек, блуждающих по Арденнам, уходит под землю, а потом вновь выбегает на поверхность. Есть минеральные источники, например знаменитые воды Спа. А как разнообразен здесь климат! В горах он суров, а на равнине мягок. Из хвойной чащи можно спуститься на поле, засеянное табаком...
...Из долинки, где приютился пансион рыбаков, дорога взлетает на гору, где построен «шалаш» для лыжников. Вокруг сосны, ели и вдруг — ватага молоденьких березок! А вот ложбинка, сплошь поросшая белыми березами. Знакомый, буквально среднерусский пейзаж.
На развилке дорог мы увидели ярко-желтую машину технической помощи. Если вы член туристского клуба и исправно платите взносы, то помощь вам будет оказана бесплатно.
Говорят, до войны ездили меньше. Теперь в турист-клубах Бельгии десятки тысяч людей. Туризм --массовая страсть в наш нервный, дымный век... Есть в Арденнах место и для путешествия самого рискованного. Отрезок дороги, петляющей по холмам, введен для автомобильных гонок. Победитель получает приз. Да, как в Монте-Карло! Норма — три тысячи километров за двадцать четыре часа! Кто скорее? Крупные выигрыши будоражат, гонки каждый год добавляют несколько аварий в хронику дорожных происшествий.
В нашем автобусе оживление: среди пассажиров оказался победитель в таком состязании — белокурый молодой человек с рассеченным подбородком.
— Жена не знала, куда я ездил. Сказал, что проведать родителей... Иначе ни за что бы не отпустила! Ну, собрались мы... Сначала месса в честь святого Христофора, патрона шоферского. И началось... Был один момент, на повороте... Непонятно, как уцелел. Обошлось хорошо, на премию мы квартиру обставили.
Водитель автобуса, розовый, смешливый толстяк Лоран, фыркнул и спросил:
— Не ваша там машина? Вон та, со смятым капотом и без фар?
За обочиной шоссе я увидел нечто похожее на кладбище автомашин.

А не понравился участок, не отвечает новым требованиям — возьми другой. Только плати аккуратно хозяину.
— Легко сказать «плати», — усмехнулся агроном. — А свобода предпринимательства — это вообще чепуха, фикция. Возьмите вы это кафе, в котором мы с вами сидим. Думаете, владелец свободен? Думаете, он может поставить лишний стол, не спросив согласия у патрона? Вряд ли! Какой патрон? Скажем, фирма «Пьебеф»
Он щелкнул по только что осушенной бутылке пива и отставил ее.
— Фирма выдала ему деньги на ремонт, на новую мебель, на посуду, и он в ее власти. Мало того, что он ей должен,— он обязан поить клиентов только пивом «Пьебеф». У него еще договор с винодельческой фирмой. В общем куриная гузка остается от свободы.
Что касается фермера, то у него положение тоже шаткое. Цены меняются, ими управляет конъюнктура. Разорился — уходи.
На своей земле все-таки не так страшно. На своей-то он как-нибудь прокормится... Но и собственная земля не гарантия от бед. Какие будут цены, предугадать невозможно. Устами фирмы, закупающей продукцию фермеров, распоряжается конъюнктура. Часть, впрочем, они продают сами. Чтобы не платить посреднику, несколько фермеров сообща открывают продовольственную лавку в ближайшем городе. Изо всех сил стараются обойтись без батраков, трудом своей семьи. А это возможно только в том случае, если хозяйство механизировать. Покупаются в рассрочку автопоилки, овощерезки, доильные аппараты.
— Есть у меня знакомый фермер. Работников — он да жена, а держит шестьдесят коров, семьдесят свиней. Рычаги, кнопки, конвейеры... Словом, маленькая фабрика. Батраков нанимают только в самое горячее время, когда поспевает люцерна или пришло время убирать корнеплоды. Но долгов за этой фермой... И за автомашину надо вносить, и богатому фермеру платить за пользование трактором, молотилкой, и банку для погашения ссуды. Трудно, конечно! Богатому фермеру, тому легче: ведь чем крупнее механизированное предприятие, тем оно доходнее. А им... Хорошо, сейчас наш салатный цикорий берут за границей. Ну, засадили они порядочный кусок земли. А вдруг зря? Небольшая встряска на бирже, и все полетит к черту. А жаль было бы: хозяйство у них — чудо! Мой зять — человек толковый.
— Зять?
— Ну да, разве я вам не сказал? Два года, как увел У меня дочь, проказник, утащил в деревню,
— Не скучно ей?.

Его карти спорны, критики находили в них и грубый биологический натурализм, и много других «измов». Как и родина, Пермеке был открыт всем ветрам. Одни его полотна вызывают протест, другие поражают достоверностью и простотой.
Пермеке не терпел сентиментальности, нарочитой красивости, пестроты. Он лаконично и без всяких прикрас изображал простой пейзаж, обыкновенного фермера, рыбака, рабочего. Часто художник впадал в крайность: как бы в пылу полемики он огрублял и даже уродовал свои живые модели. И тогда вместо человека на холсте появлялась топорная, примитивная кукла.
Но пока художник не теряет связи с родной почвой, у него не могут быть одни неудачи. А Пермеке всегда был преданным сыном бельгийского приморья. Свои сюжеты он искал среди дюн, на промысловом судне, у небогатого очага.
Глядя на взморье, я будто вижу пейзаж Пермеке — две-три краски, положенные резкими, широкими мазками. Вода, берег, небо, одна-две скупые детали. И все-таки в пейзаже чувствуется динамика — ветер, готовый брызнуть дождь. Вот он, суровый край тяжелого труда, родина выносливых и отважных! Иногда художник сгущает краски? Но это от любви к родному краю, от уважения к нему.
Удач у Пермеке немало. И всем лучшим, что он написал, он обязан отчему дому возле дюн, суровому морю, друзьям-рыбакам и еще, разумеется, реалистическим традициям великих фламандцев.
Сейчас в доме Пермеке, возле Остенде, открыт музей. В окна бьет ветер, кидает песок. Посетителей мало: теперь не сезон... Но сам Пермеке, наверно, любил эту студеную пору, когда можно один на один беседовать с морем, с ветром.
Снежный вихрь несется по широким прямым улицам Остенде. Город ютится на мысу, полукруг его набережной лишен заслона из деревьев, все окна высоких, узких домов с вывесками отелей как будто с надеждой всматриваются в безбрежную даль. Впрочем, говорят, иногда вдали проступают белые скалы Англии.
Летом к пристани по мелководью осторожно подходит паром с лондонским поездом, который выплескивает толпы курортников.
Остенде — столица курортов, полосой рассыпанных по всему побережью Бельгии. В Остенде самые дорогие отели, рулетка. Сюда приезжает отдыхать аристократия.
Автобус быстро катит по тихому, словно заброшенному городу.