Галопом по Европе

Впечатление кабинетности литературы, ее слабой связи с народом усиливается подчас «малокровным», выученным языком.
Недаром Аугуст Лиш, писавший и по-немецки, и по-французски, всегда переходил на родной летцебургеш, когда брался за сатирические стихотворения. Как остроумны его шаржи на тщеславных мещан, чиновников, заменяющих дело праздной болтовней, политических фразеров!
И ведь многие писатели, обращаясь к темам из народного быта, пользуются летцебургеш — родной речью народа.
Конечно, нельзя отгораживать культуру маленького Люксембурга от высокой культуры соседей. Но я не уверен, что летцебургеш непременно должен быть уже сейчас филологическим памятником, «загадочным обелиском».
Шаг во второе тысячелетие
Не так давно, весной 1963 года, Люксембург отпраздновал свое первое тысячелетие. И стало быть, шагнул во второе...
Эмблемы страны, зажженные по случаю торжества, сверкают в столице и поныне. С моста хорошо видны зеленые очертания змеи — Мелузины,—свернувшейся на утесе над Альзетой, и светящийся золотой ключ, который, как известно, открывает счастливцу все богатства страны.
К юбилею Жоржем Эразмом была написана комедия «Мелузина». Действие протекает в наши дни. Мелузина вышла из своей скалы в облике яркой, модно одетой блондинки. За ней ухаживают три туриста, три молодых лоботряса: француз Жако, итальянец Пеппино и американец Боб. Автор никого не щадит, и меньше всего Боба. Боб соблазняет Мелузину жизнью за океаном, в Калифорнии: «Мы станем анонимно выписывать новинки спирто-водочной фирмы и открыто примкнем к религиозному движению».
Пустоголовые ухажеры надоедают Мелузине, она гонит прочь всех трех и возвращается к своему верному, любящему Зигфриду.
Все события остроумно комментирует Сатана, занятый похищением душ. Нет, он не требует отделения церкви от государства. Он отнюдь не «красный». Напротив, под занавес он восклицает:
«Да здравствует общий рынок! Да здравствует Европа! Да здравствует прогресс!.. Вперед, за мной, вся дьявольская сила!»
Языком буффонады говорит истина. Страна Мелузины вряд ли когда-нибудь выслушивала столько комплиментов, столько любовных признаний, как теперь. Кругом подхвачены пущенные кем-то слова: «Если бы Люксембурга не было, его пришлось бы выдумать».

..
Фасады в Эше опрятные, стены толстые. Не сразу угадаешь, что за ними есть и обездоленные, и недовольные, и парии стальной метрополии — полуголодные бедняки.
«Заботами благотворителей в пятницу в 14 часов начинается продажа мяса по дешевым ценам»...
Маленькое объявление не бросается в глаза. Оно словно прячется в тень, подальше от богатых витрин и от плакатов туристской конторы, приглашающих вас провести отпуск под южным солнцем.

В дальний путь

Не смейтесь, да, мы отправляемся в дальний путь по Люксембургу.
От Эша, расположенного на крайнем юге, рядом с Францией, мы поедем на восток, к Мозелю, а потом свернем на север. Сделав круг в полторы сотни километров, мы вернемся в столицу. На пути Эхтернах, Вианден, Клерво — города неведомые и манящие.
Но как назло туман. Сможем ли мы что-нибудь увидеть? Влезаем в автобус, ежась от холода и от огорчения. Стиснув зубы, мы посылаем туману все проклятия, призываем против него все добрые силы природы.
И стало по-нашему. На берегу Мозеля туман вдруг рассеялся и перед нами открылись пологие холмы, почти черные от голых, тронутых морозом виноградников.
Скромная речка, серая под серым небом, вилась по долине, застенчиво разделяя два государства.
— Там Западная Германия,— сказал Лоран, показывая на противоположный берег. — Знаете, в Люксембурге ни в коем случае нельзя превышать скорость: вылетишь или к западным немцам, или к французам.
На той стороне реки, совсем рядом, тянутся фермерские дома-сундучки. У самой воды, в болотистой низине, громоздятся огромные выбеленные скотные дворы. Цепочка построек прерывается рощей или лоскутком поля. А вот красно- и сизокрышие здания сгрудились, облепили церковку, — это деревня.
Они похожи, оба берега — немецкий и люксембургский, и все-таки неодинаковы. Там лес посаженный, лежит аккуратным ковриком. Здесь же лес суровый, дикий.
И постройки здесь другие. Они как будто старше. Это дома-укрепления. Люди, коровы и лошади — все за стенами, наглухо замыкающими маленький четырехугольный двор. На улицу сторожко глядят оконца. Кое-где различаешь традиционный орнамент на воротах: Шляпки гвоздей, вбитые плотными рядами, составляют очертания солнца, разбросавшего лучи...
Солнце — древний символ страны виноделов! Говорят, кое-где сохранились еще старые давилки — жернова на круглой каменной чаше.

— Что вы, синьор, никакого расчета! Мужчина и то не добьется хорошей зарплаты, если он приезжий. А женщина и вовсе! Моя подруга устроилась на завод, и велика ли радость? Ей платят почти вдвое меньше, чем мужчине, за ту же работу. У вас в России разве не так?
Она страшно удивилась, узнав, что у нас и женщины, и мужчины получают одинаковую зарплату. Франческа еще раз уголком глаза взглянула на Перуджу.
— О синьор, если бы я там, на родине, могла так устроиться, как здесь! Отель приличный, вы понимаете...
Мы вышли.
— Чао! — крикнула она мне, переходя улицу. Как-то сложится судьба Франчески из Перуджи!
Вербовщики рабочей силы, рекламы акционерных обществ в унисон твердят о равных и неограниченных возможностях для работающих в рудном бассейне. Но я убедился, что Франческа права.
Конечно, труд рабочих-умельцев, людей высшей квалификации оплачивается хорошо. Дети многих из них, окончив лицей, имеют возможность учиться дальше, получить высшее образование. Однако такое будущее для огромного большинства недостижимо! В стране нет высших учебных заведений, дипломы добываются за границей. Среди студентов люксембуржцев дети рабочих и крестьян составляют всего-навсего пять процентов.

Рабочий не из элиты, но квалифицированный получает до десяти тысяч франков. Три тысячи он отдает за квартиру из двух комнат, около трети отнимают налоги, франков сто пятьдесят идет на взносы в больничную кассу. Лечение у заводского врача, однако, не бесплатное, лекарства дороги. Словом, чтобы свести концы с концами да еще отложить на черный день, надо экономить каждый франк.
При всем том рабочие живут здесь получше, чем во Франции или в Бельгии. Да, заработки на рудниках, на сталелитейных заводах едва ли не самые высокие в Западной Европе. В чем же дело? Ведь маленький Люксембург не обладает колониями, прибыли от которых как известно, позволяют хозяевам подкармливать рабочую аристократию. Но зато масса приезжих — итальянцев, испанцев, греков, людей, измучившихся в поисках работы, часто готова на любые условия.
Что может быть выгоднее для монополий! Вот удобная возможность разделить рабочий класс на своих и чужих, сделать кое-какие уступки и поблажки своим, а чужих прижать, задержать их на черной работе, не пускать дальше низших ступеней профессии! Оправданий этому находится сколько угодно: приезжие, мол, нерадивы, смотрят в лес.

Почти по всей южной половине страны встречаются небольшие рудники, небольшие заводы.
О том, что Эш — столица рудного бассейна, трудн догадаться. Улицы его тихи, малолюдны. По вечерам немногочисленных кафе пьют пиво, листают газеты К сенсациям из Парижа и Голливуда, к похождения красавиц экрана житель стальной метрополии равнодушен. Зато известия политические он изучает досконально и тут же негромко обсуждает их с товарищами.
За стенкой щелкают деревянные шары — там кегельбан, такой же как в любом городке, в любом селении.
Играют на выпивку: на деньги запрещено. Пьяных, впрочем, не видно. Вообще Эш отличается редкостной для города неиспорченностью. Его судебная хроника за полвека насчитывает всего восемь убийств да двадцать пять драк с нанесением увечий.
О стриптизе, об ансамблях твистеров — кумирах истерической толпы за океаном — здесь знают разве что понаслышке. Выборы мисс Люксембург не популярны. Довольствуются конкурсом более скромным: раз в год в Эше, в зале ресторана, баллотируется «мсье Рудный Бассейн». Рабочая многотиражка помещает фото лауреата. Тем дело и кончается, потому что в Эше некому снимать его для кино или для рекламы зубной пасты.
На перекрестках чинно, почти безмолвно встречаются пары, тихо гуляют по отмытому мылом тротуару при свете опрятных, домовито убранных витрин. От вьюги или дождя их укрывает кинотеатр, разумеется «Метрополь».
В Эш тянутся не только парни из окрестных селений. Он стал обетованным городом для многих бедняков иностранцев. Каждый четвертый житель Эша — итальянец. Одни приезжие только и думают, как бы накопить денег и махнуть обратно, другие — и таких большинство — прижились тут. Предел их мечтаний — поехать в Италию хотя бы на две недели во время отпуска, отогреться, поплавать в теплом море.
Увы, и это не так-то просто!.,.

Сыновья и пасынки

Фасады городских доходных домов Эша излучают благополучие. В их ряд втиснуты сохранившиеся от прежнего селения старые фермерские дома с широченной аркой ворот, с прищуренными оконцами, похожими на амбразуры. Эти ветераны усиливают ощущение добротности, простого, но постоянного уюта. Выделяются большие новые здания лицеев — мужского и женского. Из отчета муниципалитета видно, что среди молодежи, получающей там законченное среднее образование, до сорока процентов дети рабочих.

Теперь бывший подпольщик — депутат парламента. Речи Артура Узельдингера известны всей стране. Они проникнуты тревогой за будущее родины, заботой о том, чтобы ужасы войны никогда больше не повторились.
Нас угощают прозрачным, легким мозельским вином, мы — московскими конфетами. На стенах комнаты, в которой мы сидим, висят картины с пейзажами нашей страны — покрытые снегом берега Ангары, залитый солнцем сочинский пляж.
С нами друзья — радушные, искренние и любопытные. Это самое радостное из всех открытий, сделанных нами в Люксембурге. Стальной малыш — Мы маленькая страна.
Эту фразу здесь слышишь часто и диву даешься, сколько ей придают оттенков! Одни произносят ее смущенно и как бы прося снисхождения, другие — с сожалением, третьи — с иронией космополита и сноба, четвертые — бойко, с вызовом.
В городе Эше, в «столице рудного бассейна», эти слова произносят веско, с затаенной гордостью. Люк-сембуржцы вообще не любят громких фраз и хвастовства. Вам деловито дадут справку: наша маленькая страна производит стали на душу населения в семнадцать раз больше, чем Соединенные Штаты.
Крепок стальной малыш! Между тем Люксембург совсем недавно приобрел профессию металлурга.
Старая его специальность чисто аристократическая. Великое герцогство именовали страной роз. Розы графских имений носили имена своих хозяев, розы монастырей называли в честь апостолов и владык церкви.
Завоеватели привозили из Люксембурга садовников. Шедевры садоводства воспевал на своих полотна: художник Пьер Редутэ, родом люксембуржец, общепризнанный «Рафаэль цветов». Он оставил множество картин и гравюр. Это в сущности «портреты» цветов. Для романтика Редутэ цветок был существом одушевленным, со своим нравом, желаниями и привязанностями.
Люксембург и сегодня разводит розы, вывозит их за рубеж. Но среди лесных угодий и вельможных замков, парков и розариев теперь выросли домны.
Случилось это внезапно... Подземное сокровище, открытое еще тревирами, очень долго дожидалось своего часа. Руду извлекали для мелких домашних надобностей, железо шло на лопаты, вилы, плуги, на решетки барских усадеб.
За границей реками текла сталь, а здесь дело не ладилось: в руде слишком много было фосфора. Тогда еще никто не знал Сиднея Томаса, бедного лондонского клерка, пугавшего жильцов своими опытами.

— Абстракция, — сказал Ренотт.— Видите ли, я применил совершенно новую технику. На поверхность металла накладываются синтетические краски, а также аппликации, то есть тонкие срезы других металлов. Затем картина обжигается в печи, подобно тому как поступают с изделиями из керамики.
Он проговорил все это очень деловито, тоном инженера, объясняющего рабочий чертеж.
— Все-таки что это такое? — настойчиво повторил Ааду Хинт.
— Я могу вам сказать, но зрителям это знать, конечно, не обязательно,— сказал Ренотт.— Это симфония Вагнера.
Симфония?! Этого никто из нас не ожидал. Мне вспомнился Театр граммзаписи в Праге. Там концерты пробовали сопровождать игрой красок на экране.
Мы добросовестно старались найти в картине Ренотта хоть что-нибудь общее по настроению с музыкой Вагнера, такой сложной и сдержанной. Но тщетно. Не ясно, причем тут Вагнер?
— Название можете подобрать сами, — сказал вдруг Ренотт. — Разве в этом дело? Каждый видит то, что ему представляется. Бывает, вас привлечет даже трещина в стене или пятно.
Вот тут и разгорелся спор. Что же, пятно, комок грязи могут заменить картину? Тогда, выходит, можно обойтись без художника. В сущности художник как активная, мыслящая, чувствующая личность перестает существовать. Нам обидно за Ренотта. Человек даровитый, труженик, наш друг — и вдруг так упорно зачеркивает самого себя!
Ренотт возражает. Недавно льежский комсомол обратился к нему с просьбой написать плакат, призывающий к единению с борющейся Африкой. Ренотта тронуло доверие молодежи, увлекла тема...
Он достает из портфеля репродукцию плаката и показывает нам: на ней две обнявшиеся фигуры. Изображены они в символической манере, но все-таки их видишь, эти сплетенные фигуры, образовавшие как бы одно тело.
Да, появились цель, идея — и творчество художника вырвалось из мертвящего плена, из безликого ничто. Так бывает всегда, когда художник чувствует необходимость сказать современникам что-то значительное.
Мы вошли в зал абстрактной живописи. Преобладающие тона на картинах серые, мертвенные. Лишь кое-где заметишь ловкий цветовой трюк или интересное сочетание геометрических форм. Но и только!
Испытываешь облегчение, когда покидаешь мрачную территорию абстракции.

— Вот и все, — заканчивает мадам Кольпэн.— Никакого жалованья.
Уже темнеет. Мадам Кольпэн ведет меня к памятнику Гретри. Падает снег. Он ложится на верха автомашин, заполнивших узкую центральную улицу почти сплошь. Их поток становится белым, контрастно белым в сумрачном городе.
Длинный, с позументом сюртук Гретри опушен мокрым снегом. Чуть наклонив голову в буклях, композитор приподнял руку, отбивая такт. Сердце его замуровано в кладке постамента. Оттуда, через маленькое оконце, льется красноватый свет.
Я не вижу ни огней рекламы, ни лучей от автомобильных фар, я вижу только, как пылает сердце Гретри,
Мысленно я еще не простился с домом на тихой улочке за Маасом. Как хорошо, что на свете есть люди, чьи сердца всегда светят другим

Спор о прекрасном

Спор разгорелся интересный и горячий. Аргументы были под рукой, точнее, их можно было брать со стен. Спорили мы в галерее живописи, у картин современных художников. Спорили о прекрасном...
Трудно было бы, пожалуй, найти лучшее место для спора: ведь льежское собрание новой и новейшей живописи считается после музеев Парижа самым крупным в Западной Европе.
Я пришел сюда с группой наших писателей. Нас встретил Поль Ренотт — художник, профессор Льеж-ской академии. Он приехал специально для того, чтобы поговорить с нами и показать нам свои работы,
^то живой, энергичный человек средних лет. Он относится к нам с дружеским интересом. Ренотт — член Общества Бельгия — СССР.
По залам он водит нас как хозяин: ведь многие экспозиции — дело его рук. Он разыскивал, приобретал картины для галереи, не раз реставрировал полотна, пострадавшие во время войны.
Его собственные картины стояли, прислоненные к стене. Их еще не успели повесить. Это были его самые последние работы. .
Ренотт повернул одну картину к нам, повернул с трудом, так как это было не полотно, а квадратный лист металла.
— Я ищу новые способы изображения, — сказал художник.— Все меняется, не правда ли? И живопись тоже...
На тусклый металл набросаны перистые мазки — рыжеватые, серебристые, почти белые. Узор в декоративном отношении интересный, но...
Первым нарушил молчание самый неразговорчивый из нас, эстонец Ааду Хинт.
— Что это такое? — спросил он прямо.

— Привыкает. Город рядом, пятнадцать минут автобусе... Да ведь скотину не бросишь. Ну ничего училась на агрономическом, ей нравится заниматься хозяйством.
Он прибавил, что в округе почти все фермеры средним сельскохозяйственным образованием, а некоторые даже с высшим. Иначе с хозяйством не справишься Современная ферма — штука сложная. Каждый крестьянин мечтает и сына своего сделать специалистом по сельскому хозяйству.
Сельским трудом занято всего около восьми процентов работающих Бельгии, но это все люди, знающие свое дело. Они на четыре пятых обеспечивают свою страну питанием.
— Зять тоже учился в институте, но до диплома не дотянул. Ладно, парень смышленый. Работают оба зверски. Телевизор завели, а смотреть некогда. Ну, по воскресеньям в церковь. Кюре у них в деревне такой, что... Заехал я как-то к дочке, а она мне рассказывает. Приходил, говорит, к нам кюре. Заметил, что я на прошлой мессе не была, пожурил. Потом расспрашивал, как живем, почему холодильника нет, почему мебель старая. Денег не хватает? Так церковь поможет. Поможет, если, конечно... Ну, и прямо поставил условие: посещать мессы, а на выборах голосовать за католическую партию. Да! А вы как думали?
Мой разговорчивый собеседник вспомнил, как в свое время женщины добивались права голоса. В числе их союзников была церковь. Ничего удивительного, что авторитет у нее среди женщин большой, особенно в деревне. Католическая партия немало выиграла...
— Ого! — агроном оглядел батарею пустых бутылок с маркой «Пьебеф», выросшую как-то незаметно.— Вот это напрасно! От пива зимой что за радость! Оно же холодит, верно?
Не дав мне ответить, он махнул рукой.
— Все равно! Люблю пиво, черт меня унеси! Я даже у них тут в соревновании «питейном» участвовал... За это меня угощают в кредит. Ты не забыл, Шарло? — спросил он у хозяина кафе, сухонького седого старичка с лохматыми бровями.
—- Бог с тобой, мальчик! — ответил тот. Прощаясь, агроном задержал мою руку.
_ Я сейчас к ним еду, к моим ребятам... Вам бы интересно было побывать у них на ферме. Но понимаете, им сейчас не до гостей. Мари на днях родила... Да, произвели на свет нового фермера.
Желаю ему счастья,— сказал я. Спасибо, я им передам. Калинка! — вспомнил он и засмеялся.

Страна Рубенса с давних пор провозгласила величие человека. Традиции гуманизма, традиции простой жизненной правды, не погибли в искусстве Бельгии. Константин Менье — человек, который воплотил их по-новому, в новом веке. Он родился в 1831 году, то есть через год после рождения бельгийского государства.
В 1885 году Менье и его друг Камилл Лемонье совершают поездку по «черной Бельгии»: по шахтам, городам и поселкам угольного бассейна.
«Я был поражен этой трагической красотой» — так выразил Менье свои впечатления. После этой поездки Менье решает, какому делу посвятит он свою жизнь. Скульптор увидел пролетария, начавшего сознавать свою силу. И высек его черты.
Вот оно перед нами, дело его жизни!
Вот молотобоец, размахнувшийся тяжелой кувалдой. Он отвел ее назад, чтобы сильнее ударить, и все его тело, каждый мускул в напряжении.
Молчаливый, понурый рыбак верхом на лошади. Он словно окаменел в седле под непрерывным ветром. Лошадь тянет на берег невод с рыбешкой и морскими ракушками — «мулями». Нерадостный труд, небогатый улов...
Старые фламандские мастера лишь мечтали о величии человека. А Менье сам наблюдает его расцвет. Человек велик в труде! Ему очень тяжело, его гнетет бедность, но он преодолевает все. Сил у него хватит...
Менье умер в 1905 году. Есть ли у него ученики?
Картина современного искусства Бельгии пестра и противоречива. Есть художники, отказавшиеся от всякого родства. Родина с ее традициями для них пуст звук. Они ни к чему и ни к кому не привязаны, ниКо011 не служат. У
А на поверку служат! Пустышками своими, кляксами все-таки служат, идут против человека...
Впрочем, я делаю не обзор искусства, а пишу всего навсего путевые заметки. Пока что мы в Антверпене" Мне не хочется покидать этот город, не вспомнив славного антверпенца художника-графика Франса Мазерееля. Мазереель — наш современник., Он откликается на все события жизни. На его картинах зарево печей Освенцима и вспышка атомного взрыва, огни рекламы на главной улице и мерцание красного фонаря в припортовом переулке.
Большинство его рисунков зовет к борьбе. Их легко представить на плакатах, над колонной демонстрантов. Он мастер резких обобщений, часто символических. Вспомните его серию картин «Идея».

Сынишка еще мал. Будет время, и он станет шкипером.
— Для цыганят ведь устроена плавучая школа... Да, мсье, мы речные цыгане, у нас кличка такая...
Жаль, пора прощаться. Уже скрипнула «рука» — горизонтальный брус, прикрепленный к вертящемуся столбу. Тереза, дочка шкипера, перевесилась через брус, оттолкнулась ногами от берега и спрыгнула на палубу.
Она принесла маргарин, мясной фарш и лук для неизменного французского лукового супа. Рослая, крепкая девица вся в отца.
«Луара» тотчас снимается. Время дорого. Шкипер старается не потерять ни минуты на длинном, извилистом, густо шлюзованном пути между Парижем и Антверпеном.
Взглянем на карту. Из Сены баржа вошла в Уазу, затем по каналу в реку Эн, из нее по Арденнскому каналу в Маас и через Льеж опять каналами в Шельду.
К Шельде сходятся водные пути и от Рейна. Неширокая река в плоских, низких берегах, сегодня по-декабрьски серая, стала теперь столбовой дорогой для самоходных барж, идущих под флагами Бельгии, Франции, Западной Германии, Голландии, Люксембурга и даже Швейцарии.
Водные дороги сплетаются у Антверпена в сетку, частую как фламандское кружево. Голубые жилки дополняют черную сеть железных дорог Бельгии, кстати сказать, самую густую в мире. Десятки тысяч судов, еще больше самоходных барж на воде, почти не замерзающей...
Бельгийские сталь, уголь, машины, французские сахар и ткани — все притягивает к себе Шельда и передает портовым кранам Антверпена. Сюда же приходит уголь из Рура, сталь из Люксембурга.
Берега Шельды однообразны. Лишь изредка равнина вспухает песчаным холмом. То и дело под колесами автобуса выгибается мост, а за бетонным откосом чернеют ворота шлюза. Мы пересекаем край шлюзов, едва ли не самых древних в Северной Европе: ведь здесь еще в XI веке начали регулировать течение рек.
С востока очень близко подходит Голландия. Ее приближение уже чувствуется. До сих пор мы проезжали городки, в которых преобладали строения желтоватых тонов. Теперь дорога вносит нас на улицу с домами красно-кирпичными, в белых полосках, проведенных по диагонали. И конечно, то и дело нам на глаза попадаются оранжереи с тюльпанами, сверкающие, как хрустальные люстры. И что уж вовсе необычно для Бельгии — почти все на велосипедах: и взрослые, и дети.