Галопом по Европе

Его музыкальные программы очень популярны в Европе. В Люксембурге есть хороший симфонический оркестр, струнный квартет, с успехом гастролирующий сейчас в Париже. Вот, пожалуй, и все.
— Да, национальная культура в упадке,— говорит один из журналистов.— Однако надо ли сожалеть об этом?
— Но ведь ваша нация живет и хочет жить, — откликается Ааду Хинт.
Журналист разводит руками.
— Мы очень, очень маленькие...
Пресс-конференция принимает характер несколько необычный. Завязывается дискуссия. Мы вспоминаем Сулеймана Стальского, Расула Гамзатова. Они пишут на языках очень малых народов, но голоса этих поэтов слышны очень далеко. Приводим в пример наши автономные республики, которые как раз в последние десятилетия бурно развили свою культуру.
Значит, наше время вовсе не обрекает на гибель культуру маленькой, пусть даже очень маленькой страны...
Загадочный обелиск
Из всех миниатюрных, уютных площадей столицы мне больше всего нравится пляс д'Арм — Оружейная. Она вся на холме. С улицы, расположенной внизу, туда поднимаешься по старинной лестнице, парадно украшенной каменными вазами. Как мосты слишком велики для города, так и лестница кажется чересчур большой для площади, на которой, однако, уместились и сквер, и беседка для оркестра, и площадка для гуляющих.
В теплые летние вечера вокруг музыкантов прохаживается чуть ли не весь Люксембург.
В уголке площади не сразу заметишь невысокий, скромный обелиск с знакомой надписью: «Мы хотим остаться такими, какие мы есть». На постаменте выбиты чьи-то два лица, имен их я не обнаружил. Кто же они?
Авось прохожий поможет мне. Добродушный, пахнущий духами господин с бархатными черными усиками охотно остановился, чтобы потолковать с иностранцем.
Что это за памятник? Позвольте, позвольте, мсье... Видите, наш девиз! Забавно, не правда ли? Попробуйте-ка остаться таким же, когда все в жизни меняется. А? Женщина, которая вам нравится, завтра уже не та... Ох, не та... Не правда ли, а? Ах, да, вы насчет обелиска! Очевидно, поставили в честь независимости или чего-нибудь в этом роде...
Он зашагал дальше, а я обратился к даме в пенсне.
— Право, не могу вам сказать, — сказала она, смерив меня внимательным взглядом.
Не мог ничего объяснить и подросток-старшеклассник в нейлоновой курточке, с непокрытой, коротко остриженной головой, Я остановил еще нескольких человек — и тот же плачевный результат.

— Ах, господа, как жаль, что вас не было в воскресенье! Да, да! Очень жаль, вы много потеряли. Какой был праздник! Приехало пять епископов! Я не преувеличиваю, господа!
Обо всем, что мы «потеряли» в воскресенье, было подробно изложено на двух полосах «Люксембургер Ворт», самой крупной газеты в стране. Мы прочли, что в соборе при огромном стечении народа состоялось освящение нового алтаря. Газета поместила фотографии пяти жизнерадостных епископов. Глядя на них, я вспомнил сельского кюре, который встретился нам вчера. Он хлопотал у придорожной статуи девы Марии: сметал мусор с подножия, выбрасывал из букетов, возложенных верующими, высохшие цветы.
— Э, я ведь безработный! — сказал он нам.— Некого крестить, ей-богу! Есть у фермера один сын, и больше не хочет. На что, говорит, мне еще? У меня конвейер на скотном дворе. А сына, думаете, я крестил? Ничего подобного, дети нынче в городе появляются на свет, в родильном доме. В городах их и крестят. А разве теперь слушают проповеди, как прежде? Как бы не так! У молодежи кино да танцы на уме.
Жаловался он весело. Наверно, дела у него все-таки идут неплохо. А у епископов и подавно...
Люксембург нередко именуют крепостью католичества. И не без основания. Еще в средние века церковь широко завладела здесь не только громадными земельными угодьями, но и душами людей. Национальная литература создавалась главным образом в монастырских кельях.

За пределами герцогства уже пели трубадуры, славили красоту природы, любовь, храбрость, а здесь капеллан Герман излагал, стихами сказание о святой Иоланде.
Ты исполнишь ли, сестра, что я велю, Своевольства дольше я не потерплю, Окажи почтенье мне с моей женой, Веселись и пой и радуйся со мной!
Иоланда не хочет веселиться на свадьбе своего брата-рыцаря, ее ничто не радует в родовом замке, она решила стать монахиней. Поэма написана в XIII веке. В ней шесть тысяч строк. Это едва ли не самое грандиозное в мировой литературе восхваление католического благочестия. .
Антиклерикальный задор французской революции в Люксембург не проник. Больше того, испуг перед вольнодумством тех времен не выветрился до сих пор. Странно читать в передовой статье большой газеты:
«Естественные законы жизни человечества искажены рационализмом XVIII столетия.

Последний раз... Только он коснулся струн, как судьи, публика, а затем и все обитатели Эхтернаха начали плясать. Никто не заметил, как скрипач ушел из города. Прошел день, другой, третий, а люди все плясали на улицах, на виноградниках и даже в церкви. Плясали, обливаясь потом, томимые голодом, жаждой. На счастье явился в Эхтернах святой Виллиброрд и молитвой снял чары, остановил мучительную пляску.
И поныне тысячи людей съезжаются к престольному празднику. Многие относятся к церемонии всерьез: есть поверье, что шествие в крестном ходе может избавить от любой болезни и самого участника процессии, и его родственников.
Через весь город шеренгами, держась за концы белых платков, двигается процессия одержимых. Три шажка вперед, два назад или пять шажков вперед и три назад. Впереди приплясывает самый старый житель города, за ним — священники, поющие гимн. Грохочет оркестр.
— Музыка со всех сторон бьет в уши,—говорит Лоран, испытавший это на себе.— Недаром говорят: где один люксембуржец, там розовый сад, где два, там сплетня, а три — это духовой оркестр. Ну вот и стараются. Знаете, ноги сами идут, и не хочешь, да пустишься в пляс...
Шествие длится несколько часов и завершается в церкви торжественным молебном. А затем народ кидается к ярмарочным лоткам, каруселям, в кегельбаны и, понятно, в пивные.
— Мсье, — сказал нам на прощание хозяин, — я вам очень советую приехать. Вы нигде в мире не увидите ничего подобного. У меня бывают клиенты из Англии, мсье. Даже из Канады, мсье. Даже из США.
Лицо его с жиденькими усиками было при этом исполнено благоговения.
И вот я уже в автобусе и смотрю в окно. Городок мирно дремлет, притулившись к гряде Арденн, одурманенный их хвойным ароматом. Он, кажется, и не подозревает о своей чуть ли не всемирной славе.
Мы трогаемся дальше. Дорога все чаще взлетает с холма на холм и постепенно набирает подъем.
Уже смеркалось, когда мы нырнули в Вианден. Да, именно нырнули. Скатившись с пригорка, мы очутились на извилистой улице-теснине. Пышно разузоренные фонари на железных бра, подслеповатые мезонины, подвальные таверны, выщербленный лепной герб на стене, дева Мария в нише, одетая в ситцы по-крестьянски...
Вон, вон из машины! Разве можно не пройтись по этому городку-музею! Улица сбегает к речке Ур, к мосту, а затем карабкается на холм, к руинам огромного замка графов Нассау.

..
Фасады в Эше опрятные, стены толстые. Не сразу угадаешь, что за ними есть и обездоленные, и недовольные, и парии стальной метрополии — полуголодные бедняки.
«Заботами благотворителей в пятницу в 14 часов начинается продажа мяса по дешевым ценам»...
Маленькое объявление не бросается в глаза. Оно словно прячется в тень, подальше от богатых витрин и от плакатов туристской конторы, приглашающих вас провести отпуск под южным солнцем.

В дальний путь

Не смейтесь, да, мы отправляемся в дальний путь по Люксембургу.
От Эша, расположенного на крайнем юге, рядом с Францией, мы поедем на восток, к Мозелю, а потом свернем на север. Сделав круг в полторы сотни километров, мы вернемся в столицу. На пути Эхтернах, Вианден, Клерво — города неведомые и манящие.
Но как назло туман. Сможем ли мы что-нибудь увидеть? Влезаем в автобус, ежась от холода и от огорчения. Стиснув зубы, мы посылаем туману все проклятия, призываем против него все добрые силы природы.
И стало по-нашему. На берегу Мозеля туман вдруг рассеялся и перед нами открылись пологие холмы, почти черные от голых, тронутых морозом виноградников.
Скромная речка, серая под серым небом, вилась по долине, застенчиво разделяя два государства.
— Там Западная Германия,— сказал Лоран, показывая на противоположный берег. — Знаете, в Люксембурге ни в коем случае нельзя превышать скорость: вылетишь или к западным немцам, или к французам.
На той стороне реки, совсем рядом, тянутся фермерские дома-сундучки. У самой воды, в болотистой низине, громоздятся огромные выбеленные скотные дворы. Цепочка построек прерывается рощей или лоскутком поля. А вот красно- и сизокрышие здания сгрудились, облепили церковку, — это деревня.
Они похожи, оба берега — немецкий и люксембургский, и все-таки неодинаковы. Там лес посаженный, лежит аккуратным ковриком. Здесь же лес суровый, дикий.
И постройки здесь другие. Они как будто старше. Это дома-укрепления. Люди, коровы и лошади — все за стенами, наглухо замыкающими маленький четырехугольный двор. На улицу сторожко глядят оконца. Кое-где различаешь традиционный орнамент на воротах: Шляпки гвоздей, вбитые плотными рядами, составляют очертания солнца, разбросавшего лучи...
Солнце — древний символ страны виноделов! Говорят, кое-где сохранились еще старые давилки — жернова на круглой каменной чаше.

Почти по всей южной половине страны встречаются небольшие рудники, небольшие заводы.
О том, что Эш — столица рудного бассейна, трудн догадаться. Улицы его тихи, малолюдны. По вечерам немногочисленных кафе пьют пиво, листают газеты К сенсациям из Парижа и Голливуда, к похождения красавиц экрана житель стальной метрополии равнодушен. Зато известия политические он изучает досконально и тут же негромко обсуждает их с товарищами.
За стенкой щелкают деревянные шары — там кегельбан, такой же как в любом городке, в любом селении.
Играют на выпивку: на деньги запрещено. Пьяных, впрочем, не видно. Вообще Эш отличается редкостной для города неиспорченностью. Его судебная хроника за полвека насчитывает всего восемь убийств да двадцать пять драк с нанесением увечий.
О стриптизе, об ансамблях твистеров — кумирах истерической толпы за океаном — здесь знают разве что понаслышке. Выборы мисс Люксембург не популярны. Довольствуются конкурсом более скромным: раз в год в Эше, в зале ресторана, баллотируется «мсье Рудный Бассейн». Рабочая многотиражка помещает фото лауреата. Тем дело и кончается, потому что в Эше некому снимать его для кино или для рекламы зубной пасты.
На перекрестках чинно, почти безмолвно встречаются пары, тихо гуляют по отмытому мылом тротуару при свете опрятных, домовито убранных витрин. От вьюги или дождя их укрывает кинотеатр, разумеется «Метрополь».
В Эш тянутся не только парни из окрестных селений. Он стал обетованным городом для многих бедняков иностранцев. Каждый четвертый житель Эша — итальянец. Одни приезжие только и думают, как бы накопить денег и махнуть обратно, другие — и таких большинство — прижились тут. Предел их мечтаний — поехать в Италию хотя бы на две недели во время отпуска, отогреться, поплавать в теплом море.
Увы, и это не так-то просто!.,.

Сыновья и пасынки

Фасады городских доходных домов Эша излучают благополучие. В их ряд втиснуты сохранившиеся от прежнего селения старые фермерские дома с широченной аркой ворот, с прищуренными оконцами, похожими на амбразуры. Эти ветераны усиливают ощущение добротности, простого, но постоянного уюта. Выделяются большие новые здания лицеев — мужского и женского. Из отчета муниципалитета видно, что среди молодежи, получающей там законченное среднее образование, до сорока процентов дети рабочих.

Мадам Кольпэн битый час обзванивала по телефону льежские музеи. Многие из них сейчас закрыты, туристский сезон кончился.
И вот мы идем улицами «Замаасья» — тихими и сравнительно мало закопченными. Здесь особый Льеж. Как некогда в Замоскворечье, за Маасом берегут традиции города.
В Николин день здесь бывает крестный ход, который, как и всюду, вобрал в себя местный фольклор. Например, у врат церкви танцоры в красных валлонских костюмах исполняют старинный танец «тюрюферс».
На площади, в четырехугольнике трехэтажных домиков, стоит своеобразный монумент: бронзовая женщина держит в поднятой руке марионетку комичного, носатого дядьку...
— Чанчес,— говорит мадам Кольпэн.
Так вот он, Чанчес, персонаж марионеточного театра! Представления теперь даются редко. Остался один старый режиссер-энтузиаст, может быть последний.. Однако бронзовый Чанчес окружен почти таким же вниманием, как в Брюсселе Маннекен Пис. И Чанчес участвует в цеховых празднествах, и у Чанчеса много всяких одежд и униформ, которые хранятся в музее.
Этот район Льежа и внешне своеобразен, Мадам Кольпэн показывает мне «поталы». Это ниши, а иногда и балкончики со статуями девы Марии или какого-нибудь святого. Сейчас, перед рождеством, в «поталах» горят свечи, а на богородице новенькое кружевное платье и чепец, все в валлонском стиле. Мы сворачиваем в сонную улочку. Скромные, неяркие, жестяные флажки вывесок, невысокая церквушка. a вот дом, сразу бросающийся в глаза,— самый большой тут и самый старый.
I - - Дом Гретри,— говорит мадам Кольпэн.
Мы входим к Гретри, о котором я еще ничего не знаю, но ощущение у меня такое же, как в доме Рубенса в Антверпене. Где-то здесь живой хозяин, сам гретри. Наверное, это он смотрит на нас из рамки — молодой человек в парике, с лицом нежным и мечтательным.
Газовый огонь гудит в старинной печке, покрытой изразцами-картинками. Чья рука затопила ее?
Раздаются быстрые шаги. Я вижу доброе старческое лицо, голубые, как васильки, глаза и высокий, стерильно свежий крахмальный воротник, надетый, вероятно, к нашему приходу.
— Мсье Дюбуа,— говорит мадам Кольпэн.
— Вы находитесь в доме,—начинает Дюбуа,—где в тысяча семьсот сорок первом году родился наш знаменитый композитор.

Впрочем, где теперь Маас? Попробуйте найти на карте, где он впадает в море, чертить его бассейн. География изменилась, часть воды Мааса отведена в канал Альберта, поворачивающий к Антверпену, а сам Маас, попадая на голландскую землю, словно теряется в сплетении каналов. За Роттердамом он меняет свое имя. Там его называют «Ваттервег» — водная дорога.
Осмотр Льежа обычно начинают с цитадели. В ее казематах застоялся тюремный холод. Когда-то там раздавались стоны истязаемых. Под решетками окон штабельки кольев. К ним привязывали выведенных на расстрел.
«Не забывайте моих детей»,— просто и трогательно написано на памятнике жертвам фашизма, стоящем у каземата.
С цитадели видно далеко. В ясную погоду можно различить шпили и крыши не только голландского Маастрихта, но даже немецкого Аахена. Внизу, у подножия, раскинулся город, лохматый от дыма, смешавшегося с туманом. На набережных Мааса шевелятся краны.
Я пытаюсь отыскать границы Льежа за халдами, за вокзалом. Бесполезно! Льеж, как и Антверпен, и многие другие города страны, лишь сгусток большого города Бельгии. Сейчас он насчитывает около полумиллиона людей. В него уже давно вошли загородные замки, уже застроен виноградник, когда-то поивший льежцев вином.
Чего только не делает Льеж! Здесь плавят сталь, выпускают прокат и машины, шерстяные ткани, обувь, консервы. На скалистых утесах, обрывающихся к Маасу, добывают цемент.
Таков Льеж, сын угля и железа.
Куда же направиться теперь с цитадели? Куда приведет нас лестница в четыреста с лишним ступеней, сброшенная с бастиона в самую гущу города? Видимо, мы попадем прямо в центр Льежа.
Так оно и есть, мы в центре. Узкие улочки залиты пульсирующими потоками машин и озабоченных спешащих пешеходов.
В Льеже мне повезло: нашлась очень знающая и любезная спутница.

Сердце Гретри

Мадам Кольпэн предложила мне идти пешком. Она ведет меня в сторону от центра, через голый бетонный мост, в район Льежа, который по-русски можно было назвать Замаасьем.
Невысокая пожилая женщина сосредоточенна и не многословна.
Мадам Кольпэн — активистка местного отделения Общества Бельгия — Советский Союз, вдова героя Сопротивления. Ее муж служил на железной дороге. Прямо под носом у гитлеровцев задерживал составы с оружием, учинял «пробки», переправлял в поездах партизан и беглецов из концлагерей, добывал для них железнодорожную форму.

Правда, и в других местах Бельгии взлетали на воздух мосты, паровозы, падали сраженные пулей предатели — фламандские и валлонские фашисты. Но не было в Бельгии более удобного места для сбора мстителей, лучшего укрытия, чем арденнский лес. Он стал в сущности партизанским краем, ибо многие долины и холмы годами оставались во власти маки.
Бойцам здесь помогали лесорубы, фермеры, жители горняцких поселков и городов. У маки повсюду были друзья: на почте, на телеграфе, за стойкой кабачка, в домике дорожного мастера...
Только всенародными усилиями можно было проложить и героическую «линию Комета», или, другими словами, маршрут для спасения солдат и офицеров, 6ежавших из гитлеровских концлагерей. В Арденнах беглецов одевали, лечили. «Комета» имела агентов по всей Бельгии. летчики союзной авиации запоминали их адреса на случай вынужденного приземления. Да, около восьмисот одних только летчиков переправила «Комета» на родину.
В Арденнах к бельгийским маки присоединилось немало пленных советских воинов. Бельгия не забыла их. Живой легендой стал сержант Дмитрий Соколов — командир партизанской бригады. В Антверпене среди бела дня Соколов и горсточка его товарищей напали на немецкий конвой и освободили трех арестованных бельгийских коммунистов.
Когда оккупанты уходили из Бельгии, советские бойцы из маки захватили мосты у Лимбурга и спасли от уничтожения три города. Это только один из подвигов отряда «За Родину», составленного из советских военнопленных. У многих из них начало боевого пути в Арденнах.
...Сейчас мы в самом сердце бельгийских Арденн. Дорога снова пошла на подъем, хвойная чаща становилась все гуще и темнее. Я вижу корявые, лохматые ели, изуродованные артиллерийским обстрелом... Ведь это же здесь зимой 1944 года гитлеровцы нанесли неожиданный контрудар.
Мы приближаемся к небольшому городу, охваченному со всех сторон лесом.
И вот мы уже едем по прямым улицам Бастони, вставшей после войны из развалин. Теперь это скорее поселок из коттеджей, чем город. За окраиной — пантеон в честь американцев, павших в Арденнах.
Битва в Арденнах была самой тяжелой для армии США. Только наступление советских войск, отвлекшее гитлеровцев на восток, спасло наших союзников от полного разгрома.

..
В валлонском фольклоре много общего с фольклором Фландрии. Как и во Фландрии, здесь в декабре выбирают «бобового короля». Вы видели картину фламандца Иорданса? За столом в кругу семьи сидит счастливец, которому достался боб, запеченный в пирог.
С короной, с бородой из пакли, бобовый король и теперь принимает шуточные поздравления, верховодит весельем.
...Наш автобус катится по волнистой равнине. Радио зовет приезжих в намюрское казино, открытое и зимой, попытать счастья за рулеткой. Мелькают за деревьями серые и красные крыши хуторов. Верно, когда великаны сдвигали тут постройки в города, эти дома проскользнули между их пальцами, застряли в ложбинах, у опушек редких рощиц.
На остановке в маленьком городке меня озадачило объявление у входа в церковь. Слова были в общем французские, но как будто оборванные на согласных звуках. Таков диалект валлонцев. Они говорят по-северному твердо, не грассируют, звонко чокают.
Церковь приглашает прихожан на ночные рождественские службы. Других, светских, надписей на валлонском языке я не видел. Нынче, кажется, одни вездеСущие кюре поддерживают полузабытую письменность.
А было время, когда валлонский диалект считался полне литературным. Перед войной умер последний крупный здешний поэт — «валлонский Мистраль» Анри Симон. По звучности и образной силе стиха он не уступает Мистралю — певцу Прованса. Симон много грустил о прошлом; даже стихотворение, воспевающее родную природу, кстати сказать одно из лучших, называется «Смерть дерева».
Валлонский театр существует и сейчас, но пьесы идут на французском языке.
...Радио в автобусе передает сводку погоды. Туманам и холодам конца не предвидится. Поле, взбирающееся на пологий холм, белело от инея. Инеем покрылись бензостанция, руины замка, карусели, брусья, шведские стенки детской площадки для игр и гимнастики.
Крупные поселения стали встречаться реже. Сдается, большой город-Бельгия здесь не так плотен. Саженые лесочки становятся все гуще, поля — все шире.
На дорогах Бельгии валлонской со мной были стихи поэта Мориса Карэма.
Карэму шестьдесят пять лет. При нем писали символами Фрейда, лепетали псевдоребячьим языком дадаистов. Десятки модных течений прошумели и исчезли, а он словно и не заметил их.

«Бал мертвой крысы», — взывает афиша на витрине пустого ресторана.
Оранжереи с морозным узором на стеклах, водолечебницы, садки для макрели и для ценимых гастрономами лягушек — все в зимней спячке, все в ожидании лета...
Вскоре я простился с морем. Автобус повернул в глубь страны, на юг, к Валлонии,
В Валлонии
Фландрия позади. Все вывески, все надписи заговорили по-французски. Одна вывеска рассмешила весь наш автобус истинно галльским каламбуром:
«ЗДЕСЬ ИСПРАВЛЯЮТ ДУРНЫЕ ГОЛОВЫ».
Речь идет, к сожалению, только о головках кукол, каламбур украшает мастерскую, где чинят игрушки.
Дома фермеров здесь поменьше, чем во Фландрии, И не так охорашиваются, не так усердно соревнуются в аккуратности и чистоте. Реже попадаются подстриженные кустики и ровные квадраты газонов. Здесь охотнее засадят весь участок фруктовыми деревьями. Селения беднее, чем на илистых польдерах. В жилище пахнет не воском для натирки полов, а чаще всего «джосом» — простым блюдом из рубленой капусты с салом.
Автобус обгоняет повозки. Гулко трамбуют мостовую здоровенные брабантские битюги. Фермеры везут на продажу сельдерей, спаржу, свежий салат, маленькие темно-зеленые кочешки брюссельской капусты, без которой редко обходится бельгийский обед.
Клубы пара вырываются из ноздрей лошади, Ни дать ни взять конь Баяр из валлонских легенд.
Мне довелось увидеть Баяра в Намюре. С высокого берега Мааса, на котором высится старинная кладка цитадели, взгляд едва различал в тумане реку и гора с острокрышими домами на другой стороне. И вдруг я увидел Баяра. Кажется, будто он только что оттолкнулся от обрыва и взлетел над рекой. Лишь потом я разглядел опору, вбитую в дно Мааса.
Металлический Баяр — работа современного скульптора — явно противоречит учебнику анатомии лошади но это, пожалуй, не беда. Ведь Баяр — конь-сказка. На спине его четверо ребятишек — дети графа Брабантского. Как говорит легенда, Баяр спас их, вынес из осажденного города на другой берег реки.
В некоторых местах Южной Бельгии показывают след Баяра — какую-нибудь ложбину необычного вида. Говорят, он еще ходит по земле и есть будто город, где он по ночам скачет по улицам при свете луны.
Кто же он такой, этот бессмертный конь? Верно, тотем, божество забытого историей племени, кочевавшего когда-то с табунами лошадей по Европе.