Галопом по Европе

Среди этих диковинных построек терялись узкие расщелины-переулки.
Похоже, это заколдованный, уснувший город в лесной глуши...
Но нет, строитель здесь — природа. Стены отшлифовала вода. И она же вместе с ветром пробила пещеры, ниши, ущелья.
Среди скал есть «Малахов курган», есть «Шипка». Стрелки у шоссе направляют путника в «Замок филинов» с его причудливыми, прорытыми водой коридорами или в ледовый грот, где в июле таится зима.
Вам покажут грот, где ясно видны круглые выемки в камне: здесь, по мнению историков, вырезали жернова для мельниц римских латифундий. Ведь землями тревиров владели крупные римские землевладельцы.
В другом месте можно различить богиню Диану, высеченную на камне, и полустершуюся латинскую надпись.
У многих стран есть свои Швейцарии. Есть она и у Люксембурга. Чем он хуже других! Люксембургская Швейцария, правда, миниатюрна — возвышенности здесь редко превышают четыреста метров. Но зато как многообразен рисунок долин, скал, каньонов! Сколько красок! Серые песчаники, светлые доломиты, известняки, черные сланцы! А летом еще и зелень лесов, в которых рядом с сосной растет кизил, недалеко от березы — грецкий орех.
Черты природы многих стран как будто сжаты здесь в одной горсти. И напрасно местные туристские фирмы взяли напрокат вывеску Швейцарии. У Люксембурга есть свое лицо, которого ему, право, нечего стыдиться.
В люксембургской Швейцарии бывает много туристов. Летом на зеленом склоне горы среди узловатых дубов они разбивают палатки, разжигают костры. Рыболовы спускаются по замшелым камням к речке ловить форелей. Любители тихого отдыха заполняют уютные, маленькие пансионы на десять — двенадцать комнат.
Стоят эти «приюты» и «убежища» поодаль от шоссе, среди зарослей над горным потоком.
Спустился вечер и стал безжалостно набрасывать темные покрывала на деревья, на пансионы, на скальную феерию, словно сторож в музее.
Часа через два лес остался позади и перед нами в небе засиял зеленый крест. Мы вернулись в столицу, проделав по стране круг в сто пятьдесят километров. Но не простых, а уплотненных, чисто люксембургских. Вряд ли еще где-нибудь на земном шаре есть такие километры.
Что нового в столице?
На наш вопрос д'Артаньян — пусть уж останется это имя за портье нашего отеля — откликнулся довольно бурно.

Они словно прячутся от надменного аббатства, громоздящегося на холме, того самого, которое вошло в историю католической церкви как оплот жесточайшего доктринерства и нетерпимости. Оно видно из всех домов городка. Кажется, даже пустые окна заброшенного замка взирают на обитель с немым подобострастием.
В тени, падающей от замка, у входа в мясную лавку висит кабанья туша — огромная, лохматая, черная; от нее так и веет лесной чащей.
Два мальчугана «расстреливают» кабана, упоенно щелкая жестяными пистолетами. Это маленькие ковбои. На них широкополые шляпы, пояса с бляхами и кобурами, — должно быть, подарок к рождеству.
Киносъемочный аппарат Каплера, конечно, уже действует. Поэтесса Юлия Друнина, как всегда, режиссер съемки. По ее указаниям ребята разыгрывают батальные сцены. Все довольны.
— Вы охотники? — спрашивают ковбои по-французски.
Охотники, видно, здесь в почете. Мальчики вежливо молчат, но чувствуется: мы безнадежно упали в их глазах.
— А то мы бы вам показали, где барсук живет,— сказал один ковбой.
— Мы знаем, где олени есть, — похвастался его приятель.
— Где?
— Вон там,—и он показал на лес, нависший над городком.— Очень-очень близко.
Детский писатель Макс Бременер заговаривает с ребятами по-немецки. Они бойко отвечают.
— Может быть, они и по-грузински могут,— смеется поэт Нодар Гурешидзе.
А где же суматошная, тесная, окутанная заводским дымом Западная Европа? Наверно, за тридевять земель...
Нам еще предстоит дорога в глубь лесного края. Для этого мы поворачиваем от Клерво к югу.

Селения редки. Здесь настоящие просторы. Шоссе вьется по излучинам рек, потом начинается горный серпантин. Долины рек все глубже врезаются в горы. Мы проезжаем мимо скал, прозванных ныне алтарями дьявола. Здесь, на огромных камнях, приносились когда-то кровавые жертвы.
Камни грубо отесаны, в расположении их чувствуется некий загадочный для нас порядок. Может быть, это были храмы? И здесь возносили свои молитвы друиды — жрецы и предводители кельтов?
Но вот еще развалины храмов или остатки крепостей. Вдоль шоссе тянутся высокие, местами осыпавшиеся трещиноватые стены, иногда встречаются круглые башни с пучками деревьев наверху вместо купола. А вот причудливые карнизы в несколько этажей и огромные ворота в черную пустоту.

Но не это главное в Виан-дене.
Возле моста, на набережной, стоит небольшой, вросший в землю дом. Посетителям показывают комнаты оклеенные старыми, выгоревшими обоями, конторку, чернильницу... Можно прочитать слова, произнесенны однажды здесь, на крыльце, растроганным седовласы человеком:
«Я хотел бы все ваши руки собрать в своей, крепко сжать своей рукой...»
Он сказал это собравшимся у его крыльца местным жителям. Среди них музыканты, члены ансамбля «Рабочая лира». Они пришли, чтобы сыграть серенаду в честь дорогого гостя — Виктора Гюго.
Гюго приезжал сюда несколько раз. Он очень любил Вианден. Ему нравилось просыпаться на широкой деревянной кровати, вдыхать полной грудью воздух у открытого окна над речкой в солнечных бликах, нравилось бродить по лесам и среди развалин графской твердыни.
Однажды на колокольне ударили в набат. Гюго выбежал одним из первых, схватил ведро и всю ночь вместе с другими гасил пожар.
Гюго видели на осенней ярмарке орехов, у каруселей, видели в таверне среди крестьян за стаканом «кветча» — здешней сливовицы.
Последний раз Гюго занимал комнату в доме у моста летом 1871 года.
Дом у моста — святыня в Виандене. О Гюго говорят так, как будто он все еще живет здесь. Неслышно течет холодная, сонная речка. И холмы, и щербатые остатки крепости, и дома на том берегу — все поглотили туман и темнота. Только редкие фонари едва теплятся в дрожащей дымке. На мосту памятник. В чертах Гюго, высеченных из камня, залегли резкие, беспокойные тени.
В люксембургской Швейцарии
Право, километры здесь другие!
Всего-навсего сотня их намоталась на спидометр — расстояние, по нашим масштабам пустяковое. А между тем позади уже больше десяти городов и несколько областей с разными наречиями. В одном селении мы слышали знакомое «гуден мойен», в другом — «мюрген».
От волнистых равнин юга страны, лишь кое-где зачерненных лесом, мы проехали по мозельской долине винограда на север, затем поднялись по ступеням хвойных Арденн. Сменялись ландшафты, климаты.
На юге, вокруг домен, на квадратный километр приходится до тысячи человек, а в лесных районах севера — тридцать — сорок человек.
Городок Клерво как будто сполз с крутой горы вместе с осыпью. Стряхнул с себя песок, гравий и, едва удержавшись на крутом берегу, впился в ложбины своими зигзагообразными, отчаянно раскиданными улицами.

Витоша отодвигалась, что обычно делают горы, когда к ним приближаешься. Дорога поднималась плавно, словно боясь утомить нас, словно извиняясь перед нами за коварную шалость горы. Витоша все отступала, только ее округлая, лысоватая макушка стала как будто ниже.
Этот подъем не страшен, даже если вы несете на себе тяжесть лет! Склоны Витоши пологие, ласковые, вам не преграждают путь утесы, у ваших ног не зияют пропасти.
Тропу, по которой мы поднимаемся, природа выложила камешками, правда довольно скользкими... Но вам любезно протягивает свою ветку молодой ясень. Чаща
молодого леса гостеприимна, она развлекает вас птичьим щебетом, угощает на полянках малиной.
Местами лес раздвигают осыпи. Тут надо быть осторожнее. Глыбы большие, гладкие. Никола объяснил мне, что это поток древней лавы, обработанный водой и ветром, и называется он «золотой мост». Камни и в самом деле сверкают на солнце золотистым блеском.
Никола шел впереди привычным, размеренным шагом. Иногда он молча притопывал на камне, указывая, куда мне ступить. Полагая, что меня необходимо ободрить, он усердно расхваливал вид с вершины Витоши.
— София — как с птичьего полета. Да что София,— Черное море! — произнес Никола.
— Да ну! — вырвалось у меня.
Он усмехнулся, обрадованный тем, что поймал меня. А птица в овражке, та рассмеялась громко.
Вершина Витоши не обманула моих ожиданий. С веранды гостиницы «Копыто» София вся перед вами. Она лежит курчавым ковром зелени, почти не показывая своих крыш. Едва заметны корпуса заводов в новых и возрожденных промышленных пригородах. Торчат только трубы.
— Наша сталь,—говорит Никола.
Мне вдруг вспомнились годы моей юности, первые наши пятилетки. Но царская Болгария была более отсталой, чем царская Россия. В Болгарию даже иголки, даже гвозди ввозили из-за границы.
Металлургический комбинат возле Софии воздвигнут с помощью советских инженеров.
София строит всевозможные станки, моторы и трансформаторы, радио- и телефонные станции, троллейбусы. Сотни новых изделий впервые выпускаются в Болгарии.
Труб множество, но дым над Софией не густ; его, верно, разносят ветры, поглощают зеленые защитники города...
А горы словно раскрыли объятия столице. Расходятся вправо и влево, погружаясь в марево.

Так прозвал народ свою героиню Велу Пееву.
В тяжелом бою ночью Вела была тяжело ранена и потеряла сознание. Когда она очнулась, в горах стояла мертвая тишина. С трудом поднялась, побрела искать своих. Жительница города, она плохо знала горы.
Вела разрешала себе недолгий отдых в сторожке, в шалаше охотника, и шла дальше, голодная, стиснув зубы от боли, стягивая затвердевшим бинтом гноящуюся рану. Шла с одной только мыслью — добраться к своим, снова сражаться.
Жандармы выследили ее. Им приказано было взять партизанку живьем. Они окружили Велу, сулили ей прощение, деньги. Она отвечала пулями.
Народ чтит место гибели Белы Пеевой — выемку в скале, где остались стреляные гильзы и кровь.
Победу и во второй раз принесла братская страна. Наступило 8 сентября 1944 года. В Болгарии — советские воины.
Они еще не дошли до Софии, а иго фашистов уже кончилось. Всюду, в городах и селах, из гущи народной рождается новая власть. Радио разносит голос Георгия Димитрова.
Закаленная в испытаниях дружба крепка и сегодня. Юная хозяйка музея говорит нам о советских тракторах, которые выручили крестьян в первую послевоенную весну, о помощи Советского Союза и машинами, и специалистами, о том, как при содействии друзей сооружаются болгарские заводы и электростанции, добываются уголь и металлы.
Мы выходим из музея, как из дома наших близких.

На бульварах

Бульвары, бульвары... Пройдемся по ним, они откроют нам истинный облик Софии.
Я говорил о контрастах Софии; но они гаснут, как только покидаешь ее центр. Правда, на плане города указаны еще две мечети, две-три старинные церквушки, но я их не видел. Наверно, их скрыла от меня стена зелени. А слепых мазанок, глиняных дувалов, караван-сараев времен турецкого ига и не отыщешь: все это давно похоронено под гладкими светло-серыми плитками мостовой, на которые так приятно ставить ногу.
Как и югославы, болгары переняли от турок лишь рецепты восточной кухни и, по-моему, поступили правильно. Вы согласитесь со мной, если зайдете в кебабчийницу на бульваре Георгия Димитрова и отведает кебаба или острого бараньего супа — шурпы.
Бульвар этот, идущий от мечети Буюк-Джамия к вокзалу, самый людный из всех бульваров Софии. За де ревьями мелькают вывески, скромные болгарские вывески.

..
Чтобы послушать экскурсовода, я присоединился к туристам и не пожалел об этом. Юная девушка, трогательно искренняя, с тем мягким золотистым блеском в темно-русых волосах, какой бывает у македонок, вся сияла, водя нас из зала в зал.
В окна било солнце... Впрочем, я не уверен, что оно проникало сквозь шпалеры тополей. Но мне так представляется сейчас, когда я вспоминаю этот необыкновенный музей. В нем не было холодка официальности, нередко присущего музеям.
Девушка рассказывает о героях Шипки, Плевны. Да так, будто они стоят тут, среди нас.
Это чувство не покидало меня в музее.
На стенах портреты знаменитых патриотов Болгарии. Почти в каждой биографии: «учился в России». Но они не только учились у нас. Вот Димитрий Благоев, революционер болгарский и русский. В нашу историю он вошел как создатель одной из первых в России социал-демократических групп. Благоев редактировал первую русскую пролетарскую газету «Рабочий». Его высоко ценил В. И. Ленин. Высланный из Петербурга на родину, Благоев встал в первые ряды болгарских революционеров. Он основатель социал-демократической партии Болгарии, учитель Георгия Димитрова.
Вот рабочая семья Димитровых. Тодор Димитров замучен в софийской охранке, Никола, участник русской революции 1905 года, подпольщик, погиб в сибирской ссылке... Это братья Георгия Димитрова.
А вот горячие слова Георгия Димитрова.
«Для болгарского народа дружба с Советским Союзом так же необходима, как солнце и воздух для каждого живого существа».
Вторая мировая война. Царь Борис братается с Гитлером. Болгария в состоянии войны с Советским Союзом. Под ружьем двадцать три болгарские дивизии. Царь и его приспешники грозят нашей стране, напутствуют свое воинство, но... армия не двигается. В Берлине v Гитлера очередная истерика. Болгар нельзя отправлять на фронт. Они повернут штыки...
Ни один полк болгарской армии, ни один солдат не воевали против нас.
На чьей стороне болгарский народ, о том сказали выстрелы партизан. Старики припоминали гайдуцкие тропы, пещеры, перевалы, откуда удобнее бить врага. Снова загремели горы — Стара Планина, Родопы.
Партизаны брали себе клички «Суворов», «Чапай» и даже «Максим» — в честь героя полюбившегося фильма.
Мы узнали и о подвиге «болгарской Зои».

Потом внимание пассажира привлек порт: нарядные, в гирляндах лозунгов новенькие причалы, чаща мачт и долговязых кранов.
— Ваш, — произнес он коротко, показав мне буксир под советским флагом, энергично замахал и взглядом попросил меня сделать то же.
Справа еще тянулся югославский берег, более гористый. Постелено горы отодвигались, тонули в дымке, а к воде подступала слегка волнистая, почти плоская суша. Местами правый берег как будто подражал румынской стороне, силился стать широкой равниной. Однако горы уходили недалеко, они точно грозили снова сдавить Дунай.
Вскоре вереница гор вошла в Болгарию, и тут я почувствовал, что пассажир в коричневых шортах у себя дома. Он барабанил пальцами по перилам, темные глаза его блестели.
— Стара Планина,—проговорил он быстро с сильным ударением на последнем «а».
Хребет Стара Планина — самая крупная горная цепь в Болгарии — скорее угадывался теперь, чем виднелся. Но болгарин весь так напрягся, словно его крепкие ноги горца уже ступали по привычной тропе, парящей над пропастью.
Он назвал село, в котором родился.
— Борческо село, — прибавил он вскользь.
Он не пытался как-нибудь выделить свое село среди прочих: ведь все они «борческие». Прадед Николы Георгиева был в отряде гайдуков, низвергавшихся с круч на турок. Дед помогал русским войскам, освобождавшим Болгарию от турецкого ига. Отец по призыву Георгия Димитрова выступил против царя-фашиста... Словом, обычная родословная простого болгарина, да еще с Стара Планины.
А сам Никола?
Тут уж ответ приходится буквально вытягивать. Да, в юности партизанил. Э, что тут особенного! Да, участвовал в боях, как и другие.
Единственное, чем он позволяет себе гордиться,— это учебой в Советском Союзе. Он инженер-железнодорожник, окончил институт в Ленинграде. Теперь работает в Софии.
Разумеется, он каждую субботу отправляется в горы. Берет с собой одеяло и ночует там прямо под звездами.
— Без этого мне нельзя, понимаете... Засохнешь в кабинете, бюрократом станешь...
Он тихо смеется. У него прекрасные белые зубы.
На болгарском берегу показывается Лом — желто-серый городок, дышащий домовитостью и опрятностью. Пора в каюту собирать вещи.
Георгиев едет дальше — до Русе, а я решил сойти в Ломе, съездить в Софию.

В Белграде повсюду ощущаешь торжество народной победы, — вот главное, что надо о нем сказать.
С волнением входишь на кладбище воинов-освободителей. Каменный рельеф у ворот изображает вступление советских войск в Югославию, радостную, братскую встречу. Надгробия суровы, как скалы балканских вершин, поверхность плит отполирована лишь там, где высечены имена павших, — югославов и наших бойцов.
«Непознати борац»,— читаешь на глыбе гранита. Кто он? Верно, русский, похороненный среди однополчан в далекой, но дружеской земле. Он тоже не забыт, югославская мать усыновила его посмертно, вот свежие Цветы, положенные ее рукой...
Возле кладбища, как бы в почетном карауле, стоят три высотных здания, три гвардейца в парадной — белой с голубым — форме.

На горе Авала

Есть еще могила неизвестного солдата за пределами города, на горе Авала.
Шоссе на Авалу, бегущее мимо деревьев-великанов парка Топчидер, мимо новеньких приветливых коттеджей, прежде было для многих последним, смертным путем. На выступе горы ненасытно поглощал жертвы гитлеровский концлагерь Яинцы.
Автобус бодро берет крутой подъем. На пригорке показывается памятник — кусок лагерной стены, сложенный из крупных каменных кубов. А в нескольких шагах от него юные деревца, ромашки на лужайках... И страшное прошлое этого места кажется мрачной легендой. Восемьдесят тысяч казненных и замученных...
Дальше дорога еще круче, она петляет, вспарывает лес извилистым лезвием. Вывеска любезно приветствует вас сербско-хорватским «Добро дошли!» — «Добро пожаловать». Впереди видна вершина Авалы, свободная от леса, и на ней коричнево-серый каменный четырехугольник строгих классических пропорций. Внутри, под двускатным кровом, в полумраке, монументальные фигуры.
Неведомы ни имя, ни национальность солдата первой мировой войны, лежащего под памятником; никто не знает, серб он, хорват ли, македонец... Но все народы-братья признали его своим. На надгробии каменные изваяния шести былинно величавых женских фигур. Они олицетворяют шесть социалистических республик Югославии: Македонию, Хорватию, Сербию, Словению, Боснию и Герцеговину, Черногорию. Они сходны между собой, как сестры, их торжественные одежды различаются скупыми национальными деталями.

Над мачтами судов — гигантский элеватор.
Еще выше вытянулась мачта будапештского радиовещания. Ее высота — триста четырнадцать метров. Это подлинный шедевр из стали. Есть глубокий смысл в том, что именно из Чепеля, из «красного Чепеля» новая Венгрия разговаривает с миром.
Теплоход прощается со столицей и отправляется дальше. За Чепелем появляются корпуса нового нефтеперегонного комбината, самого мощного в стране.
На пути вам часто будет казаться, что Чепель не кончился, что он тянется по всему венгерскому берегу Дуная, на котором то и дело показываются промышленные города с незнакомыми именами. Одни еще не успели попасть на карту, другие вы отыщете только на самой новой...
Вечерний Дунай темнеет, ширится. Дымка за кормой поглотила все, кроме горы Геллерт с монументом на вершине.
Скульптор-волшебник
Кто хоть раз видел Жигмонда Кишфалуди-Штробля, тот навсегда запомнит его — седого, подвижного, полного жизни и доброты. Тот поймет и секрет его волшебства. Чувствуешь: таким вот и должен быть мастер, способный оживить глину, бронзу.
Обычно говорят, что скульптуры украшают здания или город. О созданиях Кишфалуди-Штробля хочется сказать не только это. Они в сущности населяют Будапешт — его парки, залы его музеев. Велика и прекрасна семья героев, созданных ваятелем.
Начало ей было положено давно. Сперва ему, сыну бедного сельского учителя, служили самодельные краски из трав и коры, грубый плотничий карандаш. Окончательно найти свое призвание Кишфалуди помог случай: отца перевели в другую деревню и там оказалась красная глина...
Первые работы юного скульптора — «Девушка-жница», «Крестьянин с косой».
В людях Кишфалуди ищет красоту чувств и устремлений, красоту созидания.
Давно притягивала Кишфалуди-Штробля оригинальная личность Бернарда Шоу — драматурга, мыслителя, острослова. Согласится ли Шоу позировать? Знаменитого ирландца лепили такие мастера, как Роден, Трубецкой...
Шоу с некоторым недоверием принял молодого венгра с трудно произносимой фамилией. Собирался отказать, сославшись на дела, но не смог. Венгр был так подкупающе жизнерадостен и так очаровательно настойчив...
Впоследствии Шоу писал ему:
«Вы изобразили меня не только таким, какой я есть, но и таким, каким мне следует и хочется быть.

.. Прекрасное, благородное творение скульптора Жигмонда Кишфалуди-Штробля.
Хорошо смотреть с горы Геллерт на столицу и днем, когда ярко блестит клинок Дуная, разделяющий две такие несхожие части города, и ночью, когда из тьмы сверкают лишь миллионы электрических глаз Будапешта.
А этот снимок? Толпа веселых купальщиков в обширном бассейне, вокруг струи фонтанов... Безусловно, снято в Будапеште. Еще римляне знали здешние теплые источники. На этой фотографии купальня и водолечебница Геллерт. С горы видишь крышу большого, известного всей Европе здания да пестрые зонтики кафе, расположившегося рядом, на открытом воздухе.
А вот снимки Пешта.
Не спутаешь ни с каким другим зданием Парламент — филигранное творение зодчества; мощная каменная корона, отделанная тончайшей лепкой, вся в несчетных остриях-башенках. Издали от этого уникального здания веет резкостью готики, а когда подойдешь поближе, видишь, как она смягчена и куполом, и линиями арок на фасаде, и множеством изящных лепных деталей. Казалось, громадная постройка раздавит тебя, но происходит чудо: именно вблизи постигаешь и легкость ее, и какую-то необъяснимую, радостную прозрачность ее узорчатого одеяния. Отраженное Дунаем, оно словно переливается в глубине вод.
Недаром именно Парламент, талантливое творение зодчего-патриота Имре Штейдла, стал эмблемой Будапешта.
Парламент да собор святого Стефана — два великана в Пеште. Их купола-шлемы возвышаются на левом плоском берегу, над гладкой равниной крыш. До чего же они разные, старая Буда и сравнительно молодой Пешт с его правильными квадратами-кварталами, вылощенный, подлинно столичный!
Кажется, Пешт с удивлением взирает на Буду — видение давнего прошлого, вставшее за Дунаем. Буда напоминает Пешту о короле Матиаше, герое сказок, о полководце Гуниади Яноше, о турецких пашах!
Впрочем, один исторический памятник есть и в Пеште. Это монумент в честь тысячелетия Венгрии, тоже единственный в своем роде; его узнаешь даже по смутным контурам на самых неудачных снимках. Стоит он на обширной площади Героев, одной из красивейших в Европе. Под сенью колоннад бронзовые изваяния, олицетворяющие историю страны. Тут и Матиаш, и храбрый Гуниади, чьи победы на десятки лет отсрочили

турецкий полон.