Галопом по Европе

Действительно, где найдешь лучшее место для европейского Совета угля и стали, как не в маленьком, никому не опасном Люксембурге!
Что касается самой стали, то ключ Мелузины — вот он, над долиной, отовсюду видный и всем доступный. В юбилейных речах указывалось не раз: уж теперь-то, ко второму тысячелетию, богатства страны во власти народа.
Но почему же не все, далеко не все радуются? Нотки недовольства звучали и в дни юбилея, омрачая за планированное ликование. А недавно новая неприятность! Левые партии получили много голосов на коммунальных выборах.
Значит, недовольных становится все больше. Их не утешает даже хорошая конъюнктура на рынке стали. Конъюнктура не вечна, повороты ее неисповедимы.
Беспокоит люксембуржцев и рынок на площади, перед ратушей, где торгуют съестным. Цены на мясо, на масло, на овощи растут. Женщины передают друг другу будоражащие слухи: скоро и купить будет нечего, крестьяне бастуют.
Правительство в тревоге... Газеты полны сообщений о переговорах с делегациями крестьян. Деревня требует повышения закупочных цен, снижения пошлин на продукты, вывозимые за границу. Люксембург всегда продавал соседям ветчину, сало, вино, саженцы цветов, и продавал с выгодой.
Хозяйствуют фермеры лучше, чем прежде. Усиленно пропагандируется «фамилиенбетриб» — выполнение всех работ силами семьи, без найма батраков. Дорого они обходятся, да и найти умелых людей не так легко! Фермер старается не отделять женатых сыновей, не дробить свою землю. Участки выросли, много средств вложено в механизацию. Фермы сделались по существу заводами сельскохозяйственной продукции. Машины приобретены в рассрочку, крестьяне задолжали банкам. Все надежды на удачный сбыт... И вдруг нагрянула беда: конъюнктура изменила деревне.
Главари «Общего рынка» заявили прямо: в страна западной части Европы восемь миллионов крестьян лишние. Не один Люксембург страдает от падения цен от сужения сбыта, плохо приходится и Голландии, и Бельгии.
Может быть, правительство поможет крестьянам Надежда слабая: бюджет слишком отягощен новым статьями расходов, например на армию. «Люксембурге Ворт» взахлеб описывает смотр люксембургского артиллерийского батальона, учиненный американским командованием. Ведь батальон этот — часть пятого корпуса войск США, расположенного в Европе. «Церемония была четкой, как хорошо отрепетированный балет»,— восторгается газета.
Однако этот «балет» обходится недешево. Левая печать с горечью напоминает: в угоду НАТО Люксембург утратил свой традиционный нейтралитет. Под флагом «защиты от коммунизма» введена воинская повинность.
Сейчас в крепости над Альзетой нет чужеземных солдат, но народ понимает: есть оккупанты и без оружия. Задолго до того как загремели залпы второй мировой войны, люксембургская сталь была подчинена трестам Германии. Ныне среди чужих рук, протянувшихся к ней, есть и западногерманские...
Ключ Мелузины сияет над Альзетой, но он обольщает только наивных. Скрывать правду нынче трудно. Народ видит, что АРБЕД породнился с монополиями ФРГ, Бельгии, Франции, которые дают Люксембургу уголь, видит и главных управителей европейской стали — за океаном.
Обо всем этом прекрасно рассказал Жан Килль в своей книге «Тысячелетний Люксембург. Откуда и куда?». Килль — коммунист. Он подготовил к юбилею страны солидную, строго научную книгу об истории своей родины. Сам факт выхода такой книги, написанной коммунистом, весьма знаменателен.
Куда же идет Люксембург? История жестока к маленьким народам. Есть ли у него будущее? «Да, есть,— отвечает талантливый историк-коммунист,— но для этого люксембуржцам самим надо распоряжаться своей судьбой». Жан Килль ратует за сплочение всех прогрессивных сил, он призывает к проведению миролюбивой, подлинно национальной политики.
Мы покидаем Люксембург. Наш автобус снова стоит на границе. Велено подождать.
— Спросят, не везем ли вино, — говорит водитель Лоран.— Был такой случай. Остановили машину, осмотрели ее и обнаружили десятка два канистр. Поднял пограничник одну — тяжелая. Что там? Хозяин машины объясняет: был в Эхтернахе, молился чудотворцу Виллиброрду и набрал там святой воды. Стражник
??

??

Однако Роданж удержался от простого пересказа. Его Ренерт, владыка Лев, волк Изегрим и другие участники символического действа стали жителями Арденн, люксембуржцами. Роданж по-своему изобразил их характеры, дополнил традиционный сюжет эпизодами, которые прямо перекликались с местной злобой дня.
Лира Роданжа гражданственна. В облике лесных животных грызутся между собой политические дельцы Люксембурга, поощряемые Германией, Францией или Бельгией.
Но расцвет национальной культуры длился недолго. Теперь книга на летцебургеш появляется очень редко. На летцебургеш можно встретить лишь статью в газете да рассказ или стихотворение в каком-нибудь журнале или альманахе.
Один знакомый, которому я поведал свои злоключения у обелиска Диксу и Ленцу, сказал:
— Ничего удивительного! Скоро вообще вся литература на нашем родном языке станет таким памятником, загадочным не только для приезжих, но и для нас...
В нашем столетии окрепла литература на государственных языках — немецком и французском. Немецкий понятнее народу, его лучше усваивают в школе. На нем печатают почти все газеты и большинство книг.
Однако люксембуржцам с давних пор больше по сердцу Франция, и интеллигенция тянется к культуре французской. Тут не мудрено растеряться.
В декларации Общества литераторов, пишущих по-французски, говорится, что употребление этого языка способно даже «оградить от исчезновения наши национальные особенности». Казалось бы, уж такой цели скорее отвечает летцебургеш. Но нет, он нынче не в чести. Раскрываю альманах общества. Он рассказывает о Лафонтене, о пребывании в Люксембурге Расина и Наполеона и меньше всего о самом Люксембурге и его особенностях.
Самым выдающимся люксембургским романистом считают Эрпельдинга. Выходец из деревни, он мечтал написать Книгу о родной земле, Книгу с большой буквы, о самом прекрасном, о самом дорогом. Лучший его роман — «Бернд Бихель» — вышел в 1917 году на немецком языке. Содержание книги трагическое; впечатление усиливается еще от того, что суровый быт людей дан на фоне подчеркнуто красивого ландшафта.
Церковь и земля — вот весь мир героя романа Бернда Бихеля. Чтобы не дробить земельный надел Бихелей, он женит сына на дочери своего брата. Но семья вырождается без свежей крови, дети-близнецы родились слепыми.

Выручил меня только седьмой прохожий — благообразный старец в длинном пальто, высокий, большелобый, с добрыми покорными голубыми глазами.
— Это памятник нашим классикам — Диксу и Ленцу. Дике и Ленц,—повторил он отчетливее,—разрешите, я покажу вам, как пишется.
Он нежно взял у меня блокнот. Его явно обрадовала возможность сообщить приезжему эти имена.
Сейчас, когда я пишу эти строки, передо мной на столе лежит стопка книг, присланных люксембургскими друзьями. Эти книги рассказали мне о поре, которую можно назвать золотым веком в истории культуры страны,— середине и второй половине XIX века. Только что обретена независимость, бурно развивается национальное самосознание. Отпрыск зачахнувшего дворянского рода Эдмонд де Лафонтен — псевдоним Дике — восхитил сограждан своими стихами о родной природе, о сельском быте. Дике собирал пословицы, легенды. Его пьеса «Долговая квитанция» дала старт национальному театру. Артисты впервые обратились к зрителям на их родном языке.
Долговая квитанция — орудие шантажа в руках бесчестного богача. Напрасно доверилась ему бедная вдова: долг заплатила, а расписку взять постеснялась. Теперь богач требует красавицу — дочку вдовы. Он грозит разорить их вконец, если ему откажут. А девушка любит простого трубочиста...
Популярность завоевали и сборники стихов и песен Мишеля Ленца. Ему, скромному сыну булочника из переулка Трех Королей на окраине столицы, принадлежит честь создания люксембургского национального гимна «Онс Хемехт» — то есть «Наша родина». Многие песни Ленца звучат и поныне.
Дике и Ленц — организаторы первых в стране литературных журналов. Оба вошли в историю как основоположники национальной литературы в независимом Люксембурге.
Золотая пора выдвинула множество одаренных людей. В сущности диалект заслужил тогда звание языка.
В 1872 году появился «Де Ренерт» — поэма техника-строителя Мишеля Роданжа. Со времени «Сказания о Иоланде» еще ни разу не выходило такого крупного поэтического творения люксембуржца.
«Ренерт» значит «лиса». В поэме действует Рейнеке Фукс, герой германского фольклора, не раз оживавший и под пером литераторов. Гениальнейшее воплощение хитрого, ловкого Рейнеке дал Гёте. Именно его поэма и повлияла больше всего на Роданжа.

Среди этих диковинных построек терялись узкие расщелины-переулки.
Похоже, это заколдованный, уснувший город в лесной глуши...
Но нет, строитель здесь — природа. Стены отшлифовала вода. И она же вместе с ветром пробила пещеры, ниши, ущелья.
Среди скал есть «Малахов курган», есть «Шипка». Стрелки у шоссе направляют путника в «Замок филинов» с его причудливыми, прорытыми водой коридорами или в ледовый грот, где в июле таится зима.
Вам покажут грот, где ясно видны круглые выемки в камне: здесь, по мнению историков, вырезали жернова для мельниц римских латифундий. Ведь землями тревиров владели крупные римские землевладельцы.
В другом месте можно различить богиню Диану, высеченную на камне, и полустершуюся латинскую надпись.
У многих стран есть свои Швейцарии. Есть она и у Люксембурга. Чем он хуже других! Люксембургская Швейцария, правда, миниатюрна — возвышенности здесь редко превышают четыреста метров. Но зато как многообразен рисунок долин, скал, каньонов! Сколько красок! Серые песчаники, светлые доломиты, известняки, черные сланцы! А летом еще и зелень лесов, в которых рядом с сосной растет кизил, недалеко от березы — грецкий орех.
Черты природы многих стран как будто сжаты здесь в одной горсти. И напрасно местные туристские фирмы взяли напрокат вывеску Швейцарии. У Люксембурга есть свое лицо, которого ему, право, нечего стыдиться.
В люксембургской Швейцарии бывает много туристов. Летом на зеленом склоне горы среди узловатых дубов они разбивают палатки, разжигают костры. Рыболовы спускаются по замшелым камням к речке ловить форелей. Любители тихого отдыха заполняют уютные, маленькие пансионы на десять — двенадцать комнат.
Стоят эти «приюты» и «убежища» поодаль от шоссе, среди зарослей над горным потоком.
Спустился вечер и стал безжалостно набрасывать темные покрывала на деревья, на пансионы, на скальную феерию, словно сторож в музее.
Часа через два лес остался позади и перед нами в небе засиял зеленый крест. Мы вернулись в столицу, проделав по стране круг в сто пятьдесят километров. Но не простых, а уплотненных, чисто люксембургских. Вряд ли еще где-нибудь на земном шаре есть такие километры.
Что нового в столице?
На наш вопрос д'Артаньян — пусть уж останется это имя за портье нашего отеля — откликнулся довольно бурно.

Но не это главное в Виан-дене.
Возле моста, на набережной, стоит небольшой, вросший в землю дом. Посетителям показывают комнаты оклеенные старыми, выгоревшими обоями, конторку, чернильницу... Можно прочитать слова, произнесенны однажды здесь, на крыльце, растроганным седовласы человеком:
«Я хотел бы все ваши руки собрать в своей, крепко сжать своей рукой...»
Он сказал это собравшимся у его крыльца местным жителям. Среди них музыканты, члены ансамбля «Рабочая лира». Они пришли, чтобы сыграть серенаду в честь дорогого гостя — Виктора Гюго.
Гюго приезжал сюда несколько раз. Он очень любил Вианден. Ему нравилось просыпаться на широкой деревянной кровати, вдыхать полной грудью воздух у открытого окна над речкой в солнечных бликах, нравилось бродить по лесам и среди развалин графской твердыни.
Однажды на колокольне ударили в набат. Гюго выбежал одним из первых, схватил ведро и всю ночь вместе с другими гасил пожар.
Гюго видели на осенней ярмарке орехов, у каруселей, видели в таверне среди крестьян за стаканом «кветча» — здешней сливовицы.
Последний раз Гюго занимал комнату в доме у моста летом 1871 года.
Дом у моста — святыня в Виандене. О Гюго говорят так, как будто он все еще живет здесь. Неслышно течет холодная, сонная речка. И холмы, и щербатые остатки крепости, и дома на том берегу — все поглотили туман и темнота. Только редкие фонари едва теплятся в дрожащей дымке. На мосту памятник. В чертах Гюго, высеченных из камня, залегли резкие, беспокойные тени.
В люксембургской Швейцарии
Право, километры здесь другие!
Всего-навсего сотня их намоталась на спидометр — расстояние, по нашим масштабам пустяковое. А между тем позади уже больше десяти городов и несколько областей с разными наречиями. В одном селении мы слышали знакомое «гуден мойен», в другом — «мюрген».
От волнистых равнин юга страны, лишь кое-где зачерненных лесом, мы проехали по мозельской долине винограда на север, затем поднялись по ступеням хвойных Арденн. Сменялись ландшафты, климаты.
На юге, вокруг домен, на квадратный километр приходится до тысячи человек, а в лесных районах севера — тридцать — сорок человек.
Городок Клерво как будто сполз с крутой горы вместе с осыпью. Стряхнул с себя песок, гравий и, едва удержавшись на крутом берегу, впился в ложбины своими зигзагообразными, отчаянно раскиданными улицами.

..
Фасады в Эше опрятные, стены толстые. Не сразу угадаешь, что за ними есть и обездоленные, и недовольные, и парии стальной метрополии — полуголодные бедняки.
«Заботами благотворителей в пятницу в 14 часов начинается продажа мяса по дешевым ценам»...
Маленькое объявление не бросается в глаза. Оно словно прячется в тень, подальше от богатых витрин и от плакатов туристской конторы, приглашающих вас провести отпуск под южным солнцем.

В дальний путь

Не смейтесь, да, мы отправляемся в дальний путь по Люксембургу.
От Эша, расположенного на крайнем юге, рядом с Францией, мы поедем на восток, к Мозелю, а потом свернем на север. Сделав круг в полторы сотни километров, мы вернемся в столицу. На пути Эхтернах, Вианден, Клерво — города неведомые и манящие.
Но как назло туман. Сможем ли мы что-нибудь увидеть? Влезаем в автобус, ежась от холода и от огорчения. Стиснув зубы, мы посылаем туману все проклятия, призываем против него все добрые силы природы.
И стало по-нашему. На берегу Мозеля туман вдруг рассеялся и перед нами открылись пологие холмы, почти черные от голых, тронутых морозом виноградников.
Скромная речка, серая под серым небом, вилась по долине, застенчиво разделяя два государства.
— Там Западная Германия,— сказал Лоран, показывая на противоположный берег. — Знаете, в Люксембурге ни в коем случае нельзя превышать скорость: вылетишь или к западным немцам, или к французам.
На той стороне реки, совсем рядом, тянутся фермерские дома-сундучки. У самой воды, в болотистой низине, громоздятся огромные выбеленные скотные дворы. Цепочка построек прерывается рощей или лоскутком поля. А вот красно- и сизокрышие здания сгрудились, облепили церковку, — это деревня.
Они похожи, оба берега — немецкий и люксембургский, и все-таки неодинаковы. Там лес посаженный, лежит аккуратным ковриком. Здесь же лес суровый, дикий.
И постройки здесь другие. Они как будто старше. Это дома-укрепления. Люди, коровы и лошади — все за стенами, наглухо замыкающими маленький четырехугольный двор. На улицу сторожко глядят оконца. Кое-где различаешь традиционный орнамент на воротах: Шляпки гвоздей, вбитые плотными рядами, составляют очертания солнца, разбросавшего лучи...
Солнце — древний символ страны виноделов! Говорят, кое-где сохранились еще старые давилки — жернова на круглой каменной чаше.

В своей мансарде он проводил исследования, от которых зависело будущее люксембургского рудного бассейна да и многих других.
Метод томасирования, появившийся в восьмидесятых годах, избавил железо от фосфора. Для Люксембурга это означало промышленную революцию.
Пришла она с запозданием, но как нельзя кстати. Крестьянам становилось тесно, малоземелье гнало людей за моря, в чужие страны. «Теперь наша молодежь,— воскликнул с облегчением один публицист,—отправится на заработки не в Америку, а в Эш».
Эта фраза, пожалуй, лучше всего объясняет то нежное, даже лирическое отношение к стали, какое наблюдаешь в Люксембурге. Да, благодаря ей тысячи людей смогли остаться на родине. Маленький Люксембург нашел наконец свое занятие в современном мире. Занятие уважаемое, а главное, прибыльное, так как сталь — самая постоянная любимица конъюнктуры в наш беспокойный век.
Недавно горняки обнаружили забытый рудник времен тревиров. Это было событием не только для археологов. Нет, новость облетела всю страну, почти все газеты писали об этом.
Наравне с древней готикой и руинами замков оберегаются старинные доменные печи, топившиеся древесным углем, орудия и штольни пионеров рудного дела.
Картину плавки или проката часто изображают художники, о стали сложены песни. В литературном альманахе поэтесса Генриетта Тейсен, влюбленная в свой край, говорит о первооткрывателях металла:
Сегодняшний пропитан хлеб
их мужеством в те дни. Нет, недостоин Эша тот,
кто стали не сродни!
Сталь — предмет национальной гордости люксембуржцев.
Другие отрасли промышленности развиты куда слабее, чем металлургия.
По производству стали на душу населения «малыш» держит мировой рекорд. Но интересны не только относительные цифры. Люксембург выплавляет стали намного больше, чем все три скандинавские страны, вместе взятые. А по выпуску чугуна он обогнал не только их, но также Италию и Австрию.
И однако, Люксембург не превратился в страну-город, как его соседка Бельгия. Сталь не смяла ни розы, ни виноградники. Завод здесь — лишь деталь пейзажа. От завода бегут рельсовые, шоссейные пути, а еще чаще —проселки и тропинки, ведущие в заросли, где щебечут птицы, поют ручьи.
Люксембург не знает заводов-гигантов. Его рудны богатства рассеяны в недрах.