Галопом по Европе

.. Он, верно, с детства слышал валлонские песни и пылкую музыку «тюрюферса». Она летела в эти окна: площадь ведь рядом, веселая площадь ярмарок, гуляний, марионеток и бродячих циркачей.
Валлонию можно назвать краем музыкантов. Известны имена Цезаря Франка — видного валлонского композитора прошлого века, выдающегося скрипача Изаи, именем которого названы конкурсы исполнителей, проходящие в Брюсселе.
Андре Гретри — первый крупный композитор Валлонии.
Льеж почти не видел прославленного Гретри. По совету Вольтера композитор поселился в Париже. Там он сблизился с Жан Жаком Руссо. Сердцем, умом, музыкой своей Гретри был с теми, кто штурмовал Бастилию, свергал монархию.
Под стеклом разложены произведения композитора. Их множество. Его опера «Земир и Азор» недавно шла в Бельгии по телевидению. Особенно часто исполняется симфония Гретри «Сельский праздник», написанная На народные валлонские темы.
О, он не забывал своей родины, своего родного го рода. Он завещал Льежу свое сердце. Но родственник композитора, человек тупой и жадный, заявил, что за вещание Гретри нехристианское. Сердце человека может-де принадлежать только церкви. Этот негодяй решил нажить деньги! Он сговорился с парижским кюре и решил выставить сердце Гретри в часовне, чтобы привлечь верующих и, конечно, собрать подаяния...
Тяжба из-за сердца Гретри, беспримерная по ханжеству и лицемерию, тянулась пятнадцать лет. В конце концов адвокаты Льежа победили.
— Вы видели памятник композитору на площади перед нашим Оперным театром? В постаменте есть окнце, и там горит свет. Оно там, сердце нашего Гретри
Осмотр дома-музея окончен. Мсье Дюбуа выключае газ в изразцовой печке. Он устал и часто поправляет крахмальный воротник. Мы горячо благодарим его выходим на улицу. Я забрасываю мадам Кольпэн вопросами.
Да, Дюбуа хранитель музея. Он и директор, и гид, консьерж. Когда-то он играл в оркестре театра. Уволившись по старости, он стал работать в музее. Дюбуа и сейчас еще — а ему уже восемьдесят девять — роется в библиотеках, в архивах, добивается пожертвований на покупку экспонатов. Ведь город дает гроши... Старику помогает только его жена. Им предоставлена бесплатная квартира при музее. Оба получают крошечную пенсию.

.. Так какая же она все-таки, Бельгия? Эх, некстати этот несносный, неотвязный туман!
Солнце, должно быть, уже высоко, небо наверху заголубело. Мы как будто на дне кувшина с белыми стенками и голубой крышкой. Если не смотреть на шоссе, то иногда кажется, что мы не движемся.
д на белом фоне какая-то волшебная сила рисует стирает то острый конус церкви, то фабричную трубу, то заправочную станцию.
Кое-где крыши розовеют. Непонятно откуда, через какие-то проталины в тумане добралось к ним солнце. Приезжий уже не досадует, он находит даже своеобразную прелесть в этой пастельной картине бельгийской зимы.
От Брюсселя нас отделяет уже двадцать километров, но трамвайная линия не кончилась, она нанизывает городок за городком. Или это селения? Бельгиец скажет вам, что, если в группе домов всего одна церковь, тогда это наверняка деревня. Город здесь иногда не так просто отличить от села. В Бельгии есть города просто крохотные; один из них насчитывает триста с небольшим обитателей.
Деревня имеет свои кафе, свои автоматы с жевательной резинкой и конфетами.
Но вот у самого шоссе то, чего не увидишь в городе,— скворечница. Она висит непривычно низко, на коротком шесте, и вообще выглядит несколько странно среди камня и подстриженных кустиков.
С городской теснотой мы расстаемся ненадолго. Поле, обещающее простор, снова исчезает за крышами, дома смыкаются. Улица выводит нас на площадь. Здесь ратуша — обычно готическая, с острой башней, отель, «брассери», универмаг фирмы «Инновасьон», то есть «Нововведение». По всем статьям это город. Он бережет для услады путешествующих руины средневекового замка, соборный алтарь работы знаменитого мастера и кое-какие приятные мелочи. Например, старинный рецепт сидра или местные сувениры — изделия гончаров, медников или столяров.
Вы спрашиваете, читатель, куда мы с вами едем, в какую сторону от столицы? Догадайтесь сами. Вспомните карту: такие, как здесь, плоские равнины отличают северную, приморскую, часть Бельгии. Да и пучок сосенок у шоссе — кривых, с ветвями лишь на одной стороне — жалуется на море, посылающее ветры.
Вывески все реже говорят с нами по-французски, все чаще — по-фламандски. Мы во Фландрии, на родине Тиля Уленшпигеля. Кстати, вот вам еще характерная черта Западной Европы в миниатюре.

Еще в 1302 году, в «день золотых шпор», отборная рать французских рыцарей пала под ударами простолюдинов. Но короли, графы снова и снова угрожали отнять городские вольности.
В XVI веке у народа новый враг. Испанский король Филипп, могущество которого в это время распространилось даже за океаны, посылает против непокорных войска и многопушечные корабли, инквизиторов и палачей.
На Большой площади резиденция герцога Альбы, Человек без дарований, но фанатически исполнительный, полный презрения к черни, идеальный слуга деспота, он гордится тем, что погубил больше ста тысяч людей. Палачи орудуют и под окнами ратуши. На железных остриях торчат головы казненных патриотов Эгмонта и Горна.
Фламандцы, валлонцы, голландцы не складывают оружия перед Испанией. Враги презрительно называют повстанцев гезами, то есть нищими бродягами.
Восстание не принесло полной победы. Маленький народ еще долго бьется в тисках, сдавленный сильными соседями.
Наместники Испании уступают место наместникам Австрии. Позже Большую площадь топчут гренадеры Наполеона, сказавшего как-то раз небрежно: «Вся эта страна не что иное, как наносы песка из французских рек».
Но вот рескрипты Наполеона сорваны казачьими пиками. Однако на пути к независимости, теперь уже недалекой, встала Голландия. Все земли фламандцев и валлонцев по решению Венского конгресса предоставлены ей.
Лишь в 1830 году, в жаркие августовские дни, на Большую площадь хлынули радостные толпы, провозглашавшие рождение нового государства.
Наступил мир. И надолго...
Но угроза на западе росла. В нашем веке мрамор ратуши дробили и пятнали войска кайзера Вильгельма и, наконец, гитлеровцы.
С болью представляешь себе флаг со свастикой над этой площадью — святыней нации,—часовых в грязно-зеленых шинелях, гестаповские мотоциклы...
Продавец цветов, седой толстяк в картузе, наверно, помнит то время. Возможно, он участник Сопротивления. Я расспросил бы его, но ему не до меня, так как цветы сейчас нарасхват.
В подъезде ратуши показались новобрачные. Это для них цветы на площади. Для них и мраморное кружево портала — чудесная рамка для первого семейного портрета. Щелкают фотоаппараты. Еще минутку! Еще! Молодым полагается не замечать мороза, но подвенечное платье все же слишком тонко.

Нет, холодный термин путеводителя — «памятник архитектуры» — никак не приложим к этому мирку прошлого, на диво уютному и приветливому при всей своей; сказочной декоративности. Живым теплом дышит старинная таверна, там и сейчас стучат пивными кружками.
Главенствует на площади ратуша. Она вся в кружевном мраморе. Внизу проемы аркады, а выше, между окнами, пилястры с тончайшей резьбой. Мрамор и сегодня свеж и юн. Не верится, что строительные леса сняты в 1454 году. Над пышным порталом тянутся вверх острые башенки и, как бы вырастая одна из другой, образуют мощный ствол, который силится достать до неба. Редко так буйно и смело проявлялась фантазия зодчих. Не ограничиваясь традиционной готикой, они: использовали и формы ренессанса, и даже мотивы Арабского Востока.
Справа от ратуши дворец графов Брабанта, слева и напротив — дома гильдий, кичащиеся своим богатством. Узкие окна дворца с тревогой взирают на соперников. А гильдейские дома словно купцы, одетые в самое парадное, назло вельможам. Так на площади длится молчаливый спор, давно прекращенный историей.
Однако вас пленяет не суровый дворец, а сооружения Брюсселя плебейского: их поразительная легкость при изобилии отделки, загадочные, овеянные легендами эмблемы ремесел.
Дом корабельщиков отличается форштевнем, выпирающим из фронтона; ниже извиваются лоснящиеся тела существ подводного царства. Дом галантерейщиков охраняет лиса, дом корпорации лучников — волчица. Дом голубя, дом павлина, дом летучего оленя...
Никто не скажет точно, что было когда-то на месте этих зданий. Наверно, под мостовой смешались с почвой остатки поселения бельгов — кельтского племени, упоминаемого в записках Юлия Цезаря.
Только в X веке поселение стало городом — цветущим и знатным. Совершили это превращение ремесленники, основавшие свои мастерские на перекрестке торговых дорог от Кельна и от Парижа к морю.
Это они, ткачи, кузнецы, корабельщики, создали Брюссель и всю Бельгию, издавна прозванную страной городов ,так рано и так бурно развилось здесь ремесло.
Большая площадь — шедевр, который создало несколько поколений.
И вот что еще поражает: чудо Большой площади сотворено в пору непрерывных сражений. Брюссель, Гент, Брюгге первыми в Европе начали борьбу с феодалами.

И все-таки дома разные!
Что это, иллюзия, обман зрения? Нет, все дело в расцветке. В красках, которыми градостроители частенько пренебрегают.
Дома стоят веселые, жизнерадостные, с цветными поясками. Одним цветом залиты ряды окон, другим — стена между этими рядами. У каждого дома свои цвета, Подбор их — замечательная художественная находка. Зодчие, должно быть, немало потрудились, испробовали в своей мастерской сотни вариантов, чтобы избежать разнобоя, нестройной чересполосицы. Составили гамму красок, игру тонов — голубых, синих, зеленых, оранжевых...
«Но позвольте,—спросите вы,—разве эту гамму не разрывают черные провалы окон или пестрота занавесок, штор, жалюзи?» Нет, всюду цветные шторы, предусмотренные проектом.
И вот еще деталь — ограждения из пластика на балконах. Тоже в цвет.
Не знаю, удалось ли мне понять до конца секрет бухарестского чуда. Но чудо налицо: громадные здания кажутся воздушно-легкими. Бетон не давит и не утомляет. Геометрия простых линий стала поэтичной, площадь на диво вросла в Бухарест, хотя она не покорилась ни одному из его былых зодчих, спорит со всеми...
Вечер. Зажигаются фонари, витрины. Толпы гуляющих вливаются на площадь с бульваров, с калья Виктория. Тянутся к новому центру столицы, в котором радостно и широко раскрылась душа народа-художника.

Миорица

Тот вечер на празднично шумящей площади был для меня последним в Бухаресте. Хотелось бродить как можно дольше. Томили мысли о чем-то неувиденном, о каких-то несостоявшихся встречах. Извечная обида человека на время, которое нельзя ни остановить, ни растянуть...
А площадь развлекала меня как могла. Она предлагала мне для разгадки афиши, и одну я прочитал. Афиша приглашала в Дом культуры «Гривица Рошие», то есть «Красная Гривица», на бал совершеннолетних.
Площадь звала меня испытать счастье в лотерее. Выигрыши вручаются на месте, немедленно! Подхваченный потоком гуляющих, я приблизился к столику с вертушкой. Нетерпеливые руки вытаскивали из нее свернутые билеты. Разверни и получай, если тебе повезло! Азарт окружающих, горячий азарт южан передался мне, и я уже опустил руку в карман с намерением отдать во власть фортуны свои последние леи и спохватился... А сувениры?
Витрины магазина сувениров уютно мерцали на галерее высотного здания.

Но вернемся к площади Республики.
Легко понять, какую сложную задачу взялся решить архитектор площади — архитектор, кстати говоря, коллективный. Это ведь посложнее, чем построить серию коттеджей, городскую улицу или даже жилой квартал. Бухаресту нужен был новый центр.
Бухаресту! Городу, вобравшему в себя множество стилей. Городу, обаяние которого заключается именно в этой игривой, своевольной, не скованной канонами пестроте...
Я пробую проникнуть в творческую лабораторию архитекторов. Я не знаком с ними, я знаю их только по их творению. Они, конечно, часто задавали себе вопрос: какой же из стилей лучше всего подойдет к облику Бухареста?
Может быть, повторить с многоэтажным увеличением скромный, двухэтажный фасад Брынковяну? Но ведь из такого повторения получится скорее декорация для исторической оперы, чем дома, предназначенные украсить площадь живого современного города.
И на листах ватманской бумаги появились чертежи зданий простых геометрических линий. «А это не скучно?» — спросит читатель. Подождите! Зодчий распоряжается не только объемами, у него в распоряжении еще краски.
И что же вышло?
Площадь образует обширный неправильный четырехугольник с разрывами, с закруглениями. Посередине, над коврами газонов, Дворец республики. До сих пор я именовал площадь сокращенно. Площадь Дворца Румынской Народной Республики — вот ее полное название.
Невысокий свод дворца, закрепленный лишь в четырех местах, точно приподнят ветром, а вместе с этим кровом-платком, кажется, поднимается кверху, обретает легкость все здание с ребристыми фасадами, бетонный монолит, вмещающий в своем зале тысячи людей.
Остальные здания на площади жилые. Их всего пять. По размерам, по рисунку гладких фасадов они все одинаковые. Все, кроме одного. Каждая сторона площади — это громадный десятиэтажный длинный домина. И только одно здание нарушает этот строгий ранжир, взрывает его своей семнадцатиэтажной высотой.
Вы спросите: что же в этом нового? Каков же результат поиска архитекторов? Вторжение холодной геометрии в разноликий пестрый город...
Однако не веет холодом от этих построек. И нет в них однообразия. Да, по всей стороне площади все по линейке: и ряды окон, и столбики нижней галереи, пестреющей витринами магазинов, и чердачные оконца под плоским козырьком-карнизом, сливающиеся как бы в точечный орнамент.

.. Бухарест скорее напоминает в этом месте большие, быстро разбогатевшие города Южной Америки.
На площади Республики
В новом центре Бухареста, на площади Республики меня охватило такое чувство, какое испытываешь -театре после блистательной премьеры. Хотелось громко аплодировать и вызывать на сцену автора.
Я не ожидал, что эта площадь так поразит меня Ведь я уже немало интересного видел в Бухаресте, Меня порадовала цветущая Флоряска: ее уютные, веселые улицы, названные в честь выдающихся композиторов, своеобразное здание цирка, похожее на гриб cl большой волнистой шляпкой. Я побывал и возле завода Красная Гривица — ветерана революционных боев. Там раскинулись улицы нового Бухареста — приветливые и, хочется сказать, хорошо одетые благодаря удачному подбору красок.
Видел я и «Дом Скынтейи». «Скынтейя» значит «Звезда». Это название крупнейшей румынской газеты. В Доме помещаются издательства, типографии — целый полиграфический комбинат. Многоэтажная громада четко вырисовывается на фоне синего неба, отражается в синей воде озера. Она немного близка по очертаниям университету на Ленинских горах. И место ее не менее выгодное. Без «Скынтейи» пейзаж столичной окраины с ее цепочкой степных озер выглядел бы плоским, скучным.
Показали мне и постройки в так называемом стиле Брынковяну, вызывающем много споров. Нет, это не имя зодчего. Есть не очень далеко от Бухареста дворец князей Брынковяну, памятник XVII столетия. Князья откуда-то привезли талантливого архитектора; он не копировал ни турецкие, ни византийские образцы, а пытался найти свой путь. Лента лаконичного, зубчатого узора под карнизом, небольшая галерея, сводчатые ниши, всего две на весь фасад,— все это детали, разумеется, восточные, но как бы смягченные и без чрезмерностей в отделке.
Подражатели доводили стиль Брынковяну до кричащей безвкусицы; свидетельство тому — уродливость некоторых богатых старых особняков. Теперь одни отвергают этот стиль, другие же ищут в нем зерно национального румынского зодчества. И находят! Детали дворца Брынковяну, чаще всего рисунок его арок, нередко проявляются в новых сооружениях. И нисколько не портят их. Напротив! Они украшают и крупные, нарядные городские здания — тот же «Дом Скынтейи», и загородные и сельские коттеджи.

Говорят, основал его букур — чабан, — поставивший когда-то здесь свою хижину.
Лист зеленый, ствол паленый, Город Бухарест хваленый, Чтоб ты сгинул, провалился! Зря к тебе я в путь пустился. Твои улицы манили, Жизнь хорошую сулили...
Так пели пахари и букуры, искавшие работы в столице.
Огромен королевский дворец, ныне Музей искусств.. Его строили с явным намерением потягаться с Версалем и Веной. Об этом говорят и его размеры, и помпезная архитектура с отголосками барокко. Его коронованные обитатели владели еще ста тридцатью дворцами и замками, наделом земель общей площадью сто пятьдесят тысяч гектаров, акциями разных предприятий на четыре миллиона лей. Вольготно было королям распродавать иностранным концессионерам — немецким, французским, английским — уголь и нефть, медь и свинец, леса и речные пути Румынии.
Старожилы знают место на набережной речки Дымбовицы, где король оказывал милость народу. Происходило это каждую зиму, в день православного праздника крещения, в крещенскую стужу. Тысячи бедняков втягивались в крестный ход, возглавляемый митрополитом и королем. Лес хоругвей, облака ладана нависали над речкой, и король бросал в воду крестики.
Прыгай, ищи королевское золото! Прыгали в воду, поражая новичков, из года в год одни и те же нанятые, привычные к зимнему купанию молодчики. Не знали люди и того, что кресты — дешевка. Слегка позолоченные, а то и медные...
Вокруг королевского дворца, словно толпа сановников в нарядных мундирах, теснились богатые особняки. Горделивые, изобилующие лепными украшениями, они и сегодня рассказывают о своих былых хозяевах — тщеславных, кичащихся гербами и доходами, но часто нищих духовно. Изъяснялись в особняках по-французски, а по-румынски обращались лишь к прислуге: надо же было держать марку «маленького Парижа»...
Мало смущало «парижан» то, что в самом центре города была сделана свалка. Да, на пустыре, принадлежавшем именитому и наглому дельцу, возвышалась гора мусора. Он решил продать эту землю городу и заломил несусветную цену. А муниципальные власти упрямились. Он и велел свозить на свой пустырь мусор: этак скорее раскошелятся!
Тому, кто приезжает в Бухарест из скромной Софии, единственная роскошь которой — пышная зелень, румынская столица кажется особенно экстравагантной.

Это жажда новизны. Она буквально выкидывает меня из номера, гонит вниз по лестнице.
Площадь залита солнцем. На ней толчея трамваев, машин, потоки прохожих, киоски. Тут есть и очень знакомое, и непривычное. Направо многоэтажный универмаг, он словно явился сюда в гости из Москвы. По стилю он родной брат отеля «Балкан», из которого я вышел. За универмагом мечеть.
Я пересекаю площадь, иду мимо киосков, торгующих орехами в меду и рахат-лукумом, мимо тележек с семечками тыквы и подсолнуха.
Меня ждет открытие. На перекрестке торчит столбик с пучком голубых дощечек-указателей. Я убеждаюсь, что они могут быть интересны не только для водителей. На одной из дощечек надпись: «ЦАРЬГРАД 563 км».
Не Стамбул, а именно Царьград, как в летописи Нестора, сообщавшего про князя Олега: «...повеси щит свой в вратах, показуя победу, пойде от Царяграда».
Так писал Нестор, пользуясь грамотой, составлен
7

ной Кириллом и Мефодием, и литературным языком, тоже пришедшим к нам из Болгарии.
Меня отбросило на много веков назад. Указатель напомнил мне, что я нахожусь на земле древнейшего славянского государства.
Кстати, совсем недалеко каменный современник византийского Царьграда — храм святой Софии. Возраст, внушающий трепетное уважение! Сооружали храм каменщики фракийцы в VI веке по велению императора Юстиниана, который очень любил отдыхать здесь, в городе Сердике, известном своими садами, минеральными источниками и мягким, нежарким климатом. Когда на Балканах расселились славяне и дали городу другое название — Средец, храм был уже столетним, а во времена киевского князя Олега — двухсотлетним. Впоследствии храм и дал имя городу.
Вернувшись на центральную площадь, я обратил внимание на странное здание, до крыши врытое в землю. Славянская вязь вилась над входом. Не памятник ли прошлого скрыт под железной крышей?
Путеводитель часто бывает досадно лаконичен, но на мое счастье тут остановилась экскурсия. Притихшие черноволосые, большеглазые ребятишки косячком жались к учительнице — рослой девице с ярким румянцем во всю щеку. Слушать стремительную речь болгар труднее, чем читать по-болгарски, но, к счастью, девица говорила медленно.
— Днес... брзо... град... Таких древних слов в болгарском языке много, и девушка словно декламировала летопись.

Такие же строения я видел в Греции, в Румынии да и в небольших городах нашего юга. Так выглядели служебные пристройки пышных особняков, притаившиеся за чугунной оградой. Сравнение вполне уместное: ведь Белград весь был в сущности пристройкой к банковским кварталам Парижа, к лондонскому Сити. Подчеркиваю, был!
Новый Белград не только за Савой, он прорастает всюду, пользуясь каждой прогалиной в старой застройке, а то и раздвигая, сметая ее с дороги. Для новых зданий часто выбирают место повыше, на холме, над обрывом, над зеленым разливом парка, затопившего ложбину. Тем резче контраст старого и нового в этом городе под сенью Вестника Победы.

БЕОГРАД БЕЛГРАД
С какой любовью принялись югославы отстраивать свой Белград! На панели блестят медные буквы, вбитые навечно. Это краткое напоминание о том, что здесь работала на субботниках такая-то молодежная бригада: или убирала кирпич, разбросанный взрывом фашистской бомбы, или извлекала мины, клала фундаменты, сажала деревья...
Недалеко от Теразии вырос огромный Дом югославских профсоюзов. Здесь, одетый в розовый гранит, и образовался новый центр Белграда — площадь Маркса и Энгельса. Широкий полукруг Дома замыкает ее; по вечерам она освещается прожекторами, укрепленными на карнизе за матовой стеклянной лентой. Молнией сверкает эта лента под чернотой южного неба. Поблизости, против здания Скупщины, полыхают разноцветные струи фонтанов — длинная стена пляшущей воды посреди улицы, над зеркалом бассейна.
В Белграде повсюду цветы. Они в вазонах, расставленных по обочинам улиц, в декоративных стаканчиках, прикрепленных к тонким фонарным столбам. Прежний Белград был невеселым городом, и тем заметнее сегодня желание украсить его, заставить улыбаться. Новые хозяева ухаживают за своим городом с нежностью и с хорошей выдумкой.
Именно с выдумкой! Она проявляется и в рекламе социалистических фирм, соревнующихся между собой, и в скульптурах, и в архитектуре. Страна, веками скованная, жаждет творить свое! За городом строится стадион — глубокая, врытая в землю воронка на восемьдесят тысяч мест. Вот коттеджи в парковом пригороде, построенные кооперативами и заводами. Каждый домик в своем стиле — хорошенький, пронизанный светом.